Охота по-корсикански. Часть II

Вендетта

На протяжении долгого времени вендетта, или кровная месть, была бичом острова. В корсиканском народе очень развита клановость. Семейные связи, выдержавшие многовековую проверку, крепки и сегодня, хотя в последние десятилетия стали слабеть и видоизменяться. В прежние же времена не отомстить за оскорбление, нанесенное родственнику, значило покрыть себя несмываемым позором. Своего пика вендетта на Корсике достигла при генуэзцах — тогда при численности населения в 120 тысяч совершалось до 900 убийств в год. Смертельный спор мог возникнуть из-за чего угодно: 36 человек полегли в результате конфликта из-за каштанового дерева, 14 — из-за кражи петуха. Одна из самых долгих и кровавых вендетт на Корсике возникла из-за упрямства осла… Семейная честь для корсиканцев всегда была важнее жизни. Как можно жить, если твой брат не отомщен? Многочисленные правители острова неоднократно пытались положить конец этому древнему обычаю. Некоторых успехов в этом достигло единственное независимое правительство Корсики — Паскаль Паоли ввел за вендетту смертную казнь для зачинщиков. Количество убийств сократилось, но полностью прекратить их не удалось. В XIX веке вендетта была поэтизирована французскими писателями. Бальзак, Мериме, Дюма и Мопассан внесли свой вклад в романтизацию кровной мести и корсиканских бандитов. Последние представляли собой на Корсике некий социальный институт — бежавшие от преследования правительства участники вендетты скрывались в непроходимых маки (густых, поросших кустарниками лесах) и пользовались широкой поддержкой и уважением местного населения. «Но Корсика — это не Франция; здесь убивает не какой-нибудь каторжник, который сбежал с галер и не нашел лучшего способа украсть ваше серебро, — здесь человека убивают его враги, и установить причину этой вражды очень и очень трудно. Многие семьи ненавидят друг друга по старой привычке, и память о первоначальной причине их ненависти бесследно исчезла» — это цитата из «Коломбы» Проспера Мериме, произведения, принесшего первую широкую «славу» кровной мести. Официально вендетта перестала существовать на острове в 1950-х годах, но и поныне здесь можно услышать фразу «сведение старых счетов», и совсем не исключено, что где-то в глухих деревнях раздается voceru — песня-призыв плакальщицы с просьбой о мщении…

Ножи

Господин Бьянкуччи — истинный корсиканец, он проследил свою родословную до XVIII века. Его живые глаза выдают в нем натуру творческую и делают его похожим на актера. Много лет назад он был один из мастеров, которые создали организацию по поддержанию и развитию традиционных корсиканских ремесел. Сам он делает ножи в традиционном стиле — один из самых популярных корсиканских сувениров. На наш вопрос, что же такое Корсика, господин Бьянкуччи строго ответил: «Корсика — это первая в мире свободная страна». Мы спросили, что главное в жизни корсиканца. «Корсика — это полифония, — сказал он. — Вы должны знать, что это такое, потому что у вас есть нечто похожее, это грузинские песни. Полифония, или хоровое пение, на Корсике имеет свои особенности. У нас каждый может вести свою партию и при этом создавать общую песню. И это очень важно в жизни корсиканца. Мы индивидуалисты, каждый из нас сам по себе, и тем не менее живем мы вместе и вместе участвуем в общих делах». После такого начала разговора мы поняли, что нашли нужного нам человека. «Есть страны, где главным мерилом человека являются деньги. У нас не так. У нас надо обладать какими-то иными качествами — добротой, честностью, силой, умом… Каждый корсиканец — это личность. И в то же время он человек общества. Хотя общественное не подавляет в нас личного». Мы нисколько не удивились тому, что господин Бьянкуччи раньше занимался политикой. Кратко и доходчиво он объяснил нам, что Корсика не является страной писаных правил и что раньше существовало лишь устное право. Например, процесс продажи дома проходил очень просто. Покупатель говорил: «Я хочу купить твой дом». Если владелец соглашался, покупатель лаконично подытоживал: «Хорошо!», и на этом сделка заканчивалась. Никаких бумаг — все знали, что отныне дом принадлежит другому хозяину. Что здесь действительно чего-то стоит, так это слово.Другое интересное отличие корсиканских законов от французских — предмет особой гордости корсиканцев — раздельная собственность на землю и деревья. То есть земля может принадлежать одному человеку, а деревья, растущие на ней, — другому. Причем даже одно дерево может принадлежать двум разным людям.

Господин Бьянкуччи объяснил нам, что Корсика, будучи отсталой аграрной страной, миновав индустриальную стадию, сразу попала в постиндустриальную. И таким образом, сохранив чистоту природы, сохранила также свои традиции и ремесла, что сделало ее особенно привлекательной для туристов. Действительно, на Корсике очень много ремесленников и музыкантов. Поддержание ремесел для корсиканцев — это способ сохранить свою самобытность. В этом же ряду стоит и язык жителей острова. «У нас в школах корсиканский преподают всего два раза в неделю, как будто он иностранный. Все официальные документы и законодательные акты — на французском. Поэтому мы хотим, чтобы нашего языка было больше». …В свое время господин Бьянкуччи работал по дереву, а его сыновья — по металлу, так они и стали делать ножи. Сам Бьянкуччи изготавливает для них ручки из дерева или из рогов горных козлов, а сыновья — клинки. «У вас есть секреты изготовления клинков?» — спросили мы. «Оружие — это власть, а секретами власти не делятся. Но лично у меня нет секретов…» Несколько позже мы узнали, что господин Бьянкуччи — один из бывших руководителей националистического движения.

Подвал

Город Корте, половина двенадцатого вечера. Мы, после долгого трудового дня, прогуливаемся перед сном. Поворачиваем на маленькую улочку, недалеко от цитадели города, и видим винный погреб. Открыто ли? Мы неловко оглядываемся по сторонам. Затем заходим внутрь. Справа от входа бочки с нетерпеливо завернутыми кранами. Напротив — этажи лежащих бутылок. В центре стоят бочки, играющие роль столов. Бросив на нас лишенный всякого интереса взгляд, к стойке бара проходит человек. По взгляду и походке видно, что хозяин. В зубах у Хозяина сигара. Она указывает на нас, как палец с известного плаката «Ты записался добровольцем?»
— Вы открыты?
В ответ — молчание. Хозяин рассматривает бокалы.
— Скажите… давно ли здесь винный погреб?
Прекрасная фраза, чтобы начать разговор, не правда ли? Сигара вспыхивает презрением.
— 400 лет!
Приходится искать новую тему…
— Извините, а можно ли в столь поздний час попробовать ваши вина? Сигара в уголке рта Хозяина начинает дрожать. Он смотрит на нас.
— Конечно, открыто! Какое вино хотите попробовать? Самое дешевое — 2 евро бокал. — То, как это сказано, подразумевает наше немедленное бегство. Но мы продолжаем неловко переминаться с ноги на ногу.
— Мы хотели бы попробовать самые вкусные, мы не специали…
— Сядьте! — бросает Хозяин.
Это приказ. Мы садимся.
— Вина-то нальют, как думаешь? — спрашивает меня фотограф.
— Не знаю, — отвечаю я сквозь зубы.
Хозяин подходит к бочкам.
— Это? — спрашивает он.
— Какое вы сочтете вкусным…
Сигара негодующе вспыхивает. Хозяин пожимает плечами. Наливает два бокала и приносит нам. Пьем минут пять.
— Может, еще? — Фотограф не выдерживает.
— Извините…
Сигара удивленно поворачивается в нашу сторону.
— А можно еще?
— Можно… Это? Хорошо, хорошо, я налью другое — попробуете.
Через пару минут в подвал вошло несколько человек. Мужчины от 40 до 60. «Бонжур!» «Бонжур…» Садятся напротив и незаметно смотрят на нас. Молчание. Надо объясняться.
— Мы журналисты, из Москвы. Хотим написать про Корсику.
— Что написать?
Сигара смотрит на нас дулом корсиканского ружья.
— Только хорошее, настоящее, не туристическое… — поспешно повторил я для верности дважды. Хозяин явно изучает нас.
— Попробуйте вот этот сорт… — неспешно предлагает он, в руках у него два бокала.
— Скажите, а что главное на Корсике? Нам говорили: полифония, семья… И кто такие корсиканцы?
— Полифония — главное? Это важно, но это чушь! — изрек один из пришедших.
— Семья? Ну да, семья это, конечно, главное, но… — сказал другой.
Хозяин подошел ко мне близко, протянул руку и произнес:
— Мы дали миру свободу. Наполеон Бонапарт, корсиканец, объединил Евро…
Но договорить не успел. Человек в белой рубашке, сидевший за соседней бочкой, вскочил и прокричал на смеси французского и итальянского:
— Да корсиканцы — это итальянцы!

…То, что произошло дальше, навсегда останется в нашей памяти. Это был хоровод, вихрь, это был фильм и радиопостановка, это была энергия целого острова, выплеснутая в жесты и слова. Мы стали невольными свидетелями вечного спора. Дело в том, что человек в белой рубашке, которого звали Джованни, оказался с Сардинии, соседнего с Корсикой острова. Он — настоящий итальянец. Хозяин же подвала, Ману, —настоящий корсиканец. После этого крика возникла тяжелая пауза.
— Нет! — прозвучало сразу несколько голосов. — Мы корсиканцы!
— Наполеон Буонапарте, он кто? Итальянец! Какой у вас язык? Итальянский! Какая у вас культура? Итальянская! Вы — итальянцы! — Все свои слова Джованни сопроводил поясняющими жестами.
Возмущению Ману и других представителей «корсиканской партии» (в подвале их насчитывалось четверо) не было предела. Сигара Хозяина казалась уже не дулом корсиканского ружья, а жерлом огромной пушки. И направлена эта пушка была в сторону Сардинии…
— Наполеон — корсиканец! Корсиканский язык — это романский язык, который развивался напрямую из латыни! Вы знаете, что такое латынь? — Мы успели кивнуть. Ману был очень убедителен.
— Буонапарте — это итальянская фамилия! — настаивал Джованни.
— Итальянская? — этот вопрос был обращен уже к нам.
— Да. — сказал я. — Итальянская…
Сигара Хозяина превратилась в вулкан. Он подошел очень близко.
— Наполеон — корсиканец! Величайший из корсиканцев — Паскаль Паоли! Но Наполеон тоже великий корсиканец. Мы, корсиканцы, первые объединили Европу, мы, корсиканцы, первые дали миру конституцию и свободу. Мы объединили Италию. А эти сарды… — в сторону Джованни пыхнул огонь. Но Джованни было все равно. Он был снова на сцене — с одним словом «Буонапарте» и со своим итальянским языком.
Ману подошел к нам и прорычал:
— Не слушайте этого человека! Все — бесплатно, если только напишете, как я сказал, то есть — правду!
К этому времени мы уже потеряли счет выпитым бокалам. Смутно припоминаем, что пили мы за дружбу между Россией, Корсикой и, кажется, Сардинией…
Вдруг из рядов «корсиканской партии» раздалось:
— Профессор! Профессор!
На сцену выпустили «тяжелую артиллерию». Из-за стола (то есть бочки) встал человек в костюме — профессор университета Корте, первого и единственного университета, основанного Паскалем Паоли. Профессор развел руки в стороны и… научно подтвердил правоту Ману. Сигара разразилась победным фейерверком. И хотя Джованни не думал сдаваться, корсиканцы уже победили…
— Свобода! У нас нет свободы… Да и кто сейчас полностью свободен? Сейчас все от кого-то зависят, что же тогда и говорить о независимости…
— И все-таки у вас мало своего. У вас много итальянского, хотя кое-чего итальянского у вас нет. Например, граппы такой, как у нас. Эй! — Джованни обратился к своему товарищу, который все время сидел молча и внимательно слушал, составляя молчаливую «итальянскую партию» — Пойдем нальем русским настоящей граппы!
Почти в два часа ночи на выходе из подвала Ману обнял Джованни и сказал:
— До завтра!
Поскольку еще 10 минут назад мы были абсолютно уверены, что они зарежут друг друга, в наших глазах читалось удивление. Заметив это, Джованни сказал, показывая на Ману:
— Это брат моего брата. Мой лучший друг.
— Приходи завтра, — буркнул в ответ на это Ману.
…Для нас же эта встреча в подвале стала главным событием на Корсике. Винный погреб, как вы помните, вообще ключевое место для Корсики — именно там началась кровавая война за недостижимую (и, похоже, ненужную) независимость и именно там мы увидели битву непримиримых характеров, которая закончилась братским объятием.



Семья

Вся история Корсики связана с семьей и внутрисемейными отношениями. Кланы издавна поддерживали вендетту. Семейственность доминировала и, похоже, продолжает доминировать в политике и сегодня. Мы зашли в гости к одной корсиканской семье в деревне Тавера, что в получасе ходьбы по дороге из Аяччо в Корте. Глава семьи Жак Лоран в этот момент был на совещании Ассоциации сельхозработников, но его вскоре ждали домой. Лоран занимается сбором меда и изготовлением каштановой муки. В течение столетий эти занятия были на Корсике традиционными. Семья Полверелли отсчитывает свою историю с XVI века. Надпись на родовом доме — «1525 год».

Глава семьи хранит генеалогическое древо, это вообще распространено на Корсике. Кроме того, они собрали историю деревни Тавера (ксерокопии документов из архивов), а также большое количество старинных фотографий. «Что главное в жизни корсиканца? — переспросила Желианна, жена Жана, гостеприимно принимавшая нас в ожидании мужа. — Это безусловно политика!» Мы, конечно, подумали, что она имеет в виду все ту же проблему независимости и отношения с Францией. Но оказалось, что главное политическое событие — это выборы мэра деревни Тавера, в которой всего 200 жителей.

«Это для нас очень важно! Ведь мэра выбирают на 6 лет», — сказала Желианна. «Видимо, у вас выборы в этом году?» — спросили мы. «Что вы, они будут через 5 лет! Но уже сейчас есть несколько кандидатов, которые начали свои политические кампании. Выборы мэра — это сейчас самая обсуждаемая тема. На Корсике очень важно иметь хоть какое-то признание общественных заслуг, поэтому должность мэра даже в такой маленькой деревне, как наша, — это большая честь. Раньше мэров просто назначали главы семей, а теперь каждый может голосовать как хочет. Конечно, между кланами всегда существовала борьба, которая часто приводила к вендетте, но сейчас все меняется. Многие корсиканцы уезжают на континент, потому что здесь нечего делать, а если и возвращаются, то, как правило, уже не соблюдают традиций.

Но пост мэра по-прежнему вызывает уважение». Все традиции, конечно, сохранить не удается. Так, например, в былые времена корсиканцы имели несколько домов. Зимой они жили у моря, а летом переселялись в горы — от малярии и жаркого климата. Теперь роль малярии выполняют туристы, и большинство местных жителей не покидают спокойных гор, поскольку иметь два дома слишком накладно. В этот момент с собрания Ассоциации вернулся хозяин дома. Сам Жак — француз, приехавший на Корсику из континентальной Франции. Когда мы спросили его, не чувствовал ли он неприятия со стороны местных жителей, Жак очень удивился. «Нет! — ответил он. — Я живу здесь уже 25 лет, я женат на настоящей корсиканке… И никогда не испытывал на себе плохого отношения. Сейчас вместе со всеми производителями сельскохозяйственной продукции мы работаем над выработкой жестких стандартов качества для корсиканских продуктов. Все меняется, и отношение к еде меняется. Я, например, произвожу каштановую муку, которой раньше питались только самые бедные, теперь же ее могут позволить себе только самые богатые или туристы». Весь день мы провели с Жаком и его семьей — ездили смотреть его ульи, познакомились с сооружением, в котором обжигают каштаны перед тем, как смолоть из них муку (для этого под ними в течение 21 дня непрерывно жгут медленный огонь), видели, как доят коз. А перед отъездом отведали фирменной медовой водки. Провожать нас вышла вся семья…

Пожары

Каждый год на Корсике выгорает от 100 до 200 квадратных километров лесов. Причину этих стихийных бедствий искали очень долго. А совсем недавно оказалось, что виновато в этом …Европейское экономическое сообщество. В 1970-х годах в целях борьбы с разливанными морями молока и масла ЕЭС стало субсидировать фермеров, дабы те перепрофилировались на производство именно мяса, а не молока и масла. Многие на Корсике стали выращивать скот только ради субсидий, а коровьи стада, по большому счету, никому не нужные, тем более что многие владельцы скота не имели своей земли вообще, разбрелись по всему острову. А для того чтобы скотина как-то питалась, ее владельцы стали поджигать маки, как это делалось издревле, для того, чтобы росли свежие побеги травы. Эти пожары страшно опустошали остров. В итоге бюрократы от ЕЭС осознали свои ошибки и в 1994 году финансирование «мясной программы» было свернуто. Результатом этого решения стало то, что пожары составили всего 1/10 часть от обычного уровня. Оказалось, правда, что они были выгодны не только владельцам скота — за время их искусственной «интенсификации» свои сверхурочные получали пожарные, заново строились и ремонтировались дома, давая дополнительный заработок строителям. Так что нельзя сказать, что эта проблема может быть легко и скоро решена…

Источник

Охота по-корсикански. Часть I

Корсика! Маки! Разбойники! Горы! Родина Наполеона! — это цитата из романа Мопассана «Жизнь». И Мопассан совершенно прав: говоря о Корсике в восторженных тонах, без восклицательных знаков не обойтись. Корсика сама — большой, поросший лесом восклицательный знак. Корсика — это крик, это вызов. На сравнительно небольшом острове в Средиземном море вздымаются горы, назло всей Европе растут непроходимые леса, назло индустриальному миру текут чистейшие горные реки, остров окружает прозрачнейшая морская вода, а в каждом доме — и это не преувеличение — на стене висит ружье.



Охота — это главная страсть корсиканцев. В зимнее время, когда туристов мало, они выезжают на охоту. И это — целое событие. Хозяин одного ресторана рассказывал нам, что сотрудники его заведения соревнуются с коллективом работников ресторана, находящегося напротив, а последующее обсуждение охотничьих подвигов занимает многие зимние вечера. С охотой связана еще одна корсиканская «традиция» — стрельба по дорожным указателям. Встретив случайно на дороге табличку, написанную по-французски, корсиканцы открывают по ней огонь. И таким образом корсиканские охотники уже «победили» несчетное их количество…

Как можете вы оставаться равнодушным к прелести безграничной свободы в таком прекрасном климате, как наш?» — спрашивает бандит Кастрикони в «Коломбе» Проспера Мериме. Свобода — такая же неотъемлемая часть корсиканского пейзажа, как и горы. Это действительно часть климата. На протяжении всей истории острова свобода была главной темой разговоров местного населения. Волна за волной захлестывали остров завоеватели. С римских времен до наших дней на Корсике 19 раз (по самым скромным подсчетам) менялась власть, остров пережил 39 народных восстаний и 7 периодов полной анархии. Счастье и беда Корсики состояли в том, что остров всегда имел в Средиземном море доминирующее положение, и потому владевший им мог контролировать огромный, один из важнейших в мировой истории регион. В древности греки, карфагеняне, затем римляне последовательно захватывали Корсику. Но они не были первыми: на острове существуют остатки поселений VII тысячелетия до н. э., а в IV тысячелетии до н. э. загадочный народ уставил весь остров мегалитическими скульптурами — неиссякаемым источником вдохновения для археологов… Все завоеватели сталкивались с ожесточенным сопротивлением местного населения, которое под натиском неравных сил отходило в неприступные горы. После 500-летнего правления римлян на Корсику напали вандалы, которых в 534 году разбили византийские войска, но удержать остров византийцы не смогли — его отбили лангобарды, которых в это время атаковали мавры. Король франков Пепин Короткий отдал Корсику Папе Римскому, но мавры не успокоились, они продолжали свои атаки и в итоге получили остров в свое распоряжение на 200 лет. Корсика давно привлекала внимание и Генуи. Начав войну в IX веке, генуэзцы окончательно установили свою власть над ней лишь к 1453 году, до этого она постоянно переходила из рук в руки то пизанцев, то испанцев. Генуэзцы серьезно подошли к проблеме защиты своей собственности — вдоль побережья всего острова были построены сторожевые башни. 91 башня по окружности Корсики до сих пор напоминает о тех временах, когда ее постоянно атаковали пираты. Пираты-сарацины из Северной Африки захватывали мирных жителей и продавали их сотнями в рабство в мусульманские страны. Любопытен, правда, тот факт, что, например, в середине XVI века из 10 тысяч алжирских пиратов 6 тысяч по происхождению были сами корсиканцами. А все потому, что для получения свободы достаточно было принять ислам, чем многие и пользовались ради денег и пиратской славы.

Сторожевые башни эффективно использовались и по прошествии столетий. В XVIII веке они столь успешно отражали атаки английского флота, что англичане сами возвели подобные сооружения по всему побережью Британии для обороны от французов. Именно XVIII столетие осталось в памяти корсиканцев как единственное время, когда они были свободны. Вспыхнувшее в 1731 году восстание против генуэзцев привело к тому, что повстанцы объявили национальную независимость и приняли конституцию. Корсиканцы очень гордятся этим фактом, ведь это событие произошло на 50 лет раньше, чем во Франции! «Мы были первыми, кто принес в мир свободу и демократию» — эти слова мы часто слышали от корсиканцев. Генуэзцы обратились за помощью к французам, которые, добившись некоторых успехов, тем не менее были вынуждены отступить. В 1752 году была принята новая конституция, а крепость Корте, где укрывались генуэзцы, была захвачена Джан Пьетру Гаффори (несмотря на то, что там удерживался в заложниках его сын). После убийства Гаффори, произошедшего в 1753-м, корсиканцы призвали Паскаля Паоли, сына одного из руководителей восстания, находящегося вдали от родины после его подавления в 1731 году. Паскаль Паоли — ключевая фигура корсиканской истории. Он, имевший хорошее образование и вдохновленный передовыми идеями французских философов, ввел на острове новую конституцию, наделив всех граждан (естественно, мужчин) старше 25 лет правом избирать своих представителей в Административный Совет. Эти шаги вызвали восторг у либералов на континенте — Жан Жак Руссо даже собирался приехать на остров и написать его историю. Паоли утвердил столицу острова в городе Корте, поскольку он был удален от опасного побережья, где хозяйничали генуэзцы. Он же затеял осушение, строительство дорог, разработку новых карьеров и создание торгового флота. Это был период подлинной независимости Корсики, к сожалению для корсиканцев, длившийся недолго. Поняв, что Корсику назад им не получить, генуэзцы передали свои «права» на остров французам. 8 мая 1769 года в битве при Понте-Нуово корсиканцы потерпели сокрушительное поражение от превосходящей французской армии. А Паскаль Паоли бежал в Англию… В «Общественном договоре» Руссо писал: «Есть в Европе еще одна страна, способная принять свод законов, это — Корсика. Достоинство и упорство, с какими этот мужественный народ отстоял свою свободу, вполне заслужили того, чтобы какой-нибудь мудрец увековечил ее для него. Меня не оставляет предчувствие, что когда-нибудь этот маленький остров еще удивит Европу». Предчувствие не обмануло философа.

Удививший многих

15 августа 1769 года — в год поражения корсиканцев — в городе Аяччо, в семье аристократов, скорее всего тосканского происхождения, родился Наполеон Бонапарт. Впоследствии, а именно в 1814 году, когда Наполеон уже не был нужен Франции, дата его рождения даже оспаривалась Сенатом, ведь ее перенос всего на полгода назад делал императора иностранцем-узурпатором… В начале своей активной политической деятельности Наполеон был восторженным поклонником Паскаля Паоли, который назначал его отца, Карло Бонапарта, на весьма ответственные должности. Сам же Паоли к молодому Наполеону относился, мягко говоря, прохладно…

Тот же в письме к Паоли от 1789 года так отзывался о своих будущих подданных: «Я появился на свет в день кончины моей родины. Тридцать тысяч французов, заполонивших мою землю и потопивших в крови трон свободы, — такова жуткая картина, открывшаяся моему детскому взору.

Моя колыбель оглашалась криками умирающих, стонами угнетенных, скорбными рыданиями. Вы покинули наш остров, и вместе с вами нас оставила надежда на счастье, рабством заплатили мы за свою покорность. Придавленные тройным гнетом солдатского сапога, легиста и сборщика налогов, мои соотечественники страдают от всеобщего презрения».

Эти слова Наполеона невольно наводят на странную мысль: а не потому ли будущий император с легкостью посылал на смерть тысячи французов, что пусть и подсознательно, но мстил Франции за Корсику… 1789 год стал годом Великой французской революции. После свержения короля Корсика сама обратилась в Конвент с просьбой включить ее в состав Французской республики. После этого на Корсике многое изменилось. Паскаль Паоли триумфально возвратился на родину и встал во главе корсиканского правительства. Французы — уже не враги, а собратья, и Паоли заявил о поддержке Республики, казалось бы, уже не помышляя о независимости. Наполеон — верный паолист. А всего через 4 года, в 1793-м, Наполеон Бонапарт, уже ярый противник Паскаля Паоли, бежал со всей семьей на континент. Дом Бонапартов, как и дома их приверженцев, разгромлены. Эти 4 года, а также провалившаяся военная экспедиция на Сардинию (где будущий великий полководец потерпел невольную неудачу) выкинули Наполеона с Корсики под Тулон, открыв ему тем самым дорогу к исторической славе. За те же 4 года Паскаль Паоли разонравился революционному Конвенту, которым и был выдан ордерна его арест. В ответ корсиканцы нарекли Паоли Отцом нации, а все профранцузски, прореспубликански настроенные корсиканцы бежали с острова. Паоли, прекрасно понимая невозможность справиться с Францией в одиночку, обратился за помощью к англичанам. Последние — в то время главные соперники французов — и сами давно уже пытались закрепиться на такой идеальной стратегической базе. Именно в боях за Корсику адмирал Нельсон потерял свой глаз в 1794 году. В том же году после захвата городов Бастия, Кальви и Сен-Флоран было провозглашено Англокорсиканское королевство. Оно просуществовало два года, после чего Корсика вошла в состав Французской республики. Далее же Наполеона заинтересовали более важные дела, чем Корсика…



Новейшая история

Период конца XVIII века в истории Корсики очень важен для понимания сегодняшнего дня и характера нынешних корсиканцев. XIX столетие означало для корсиканцев бедность, малярию, вендетту и как следствие — эмиграцию. Население острова из-за этого сократилось почти наполовину. В начале XX века корсиканцы заплатили 20 тысячами жизней за Первую мировую войну (самый высокий процент смертей в пропорции к населению Европы). Во вторую мировую войну остров был оккупирован 80 тысячами итальянцев и 10 тысячами немцев. После того как в 1943 году итальянцы перешли на сторону союзных войск (многие из них ушли в горы к партизанам, своим недавним врагам), немцы покинули остров. Но радость освобождения была омрачена американскими бомбардировщиками, которые по ошибке разбомбили город Бастию, когда партизаны и части Сопротивления праздновали победу, в результате — сотни погибших. В последний период второй мировой Корсика служила форпостом в борьбе с нацистской Германией. Именно из Бастии отправился в свой последний полет Антуан де Сент-Экзюпери…

В послевоенной истории острова стоит отметить прибытие на него 15 тысяч переселенцев из Алжира после 1962 года, когда эта страна получила независимость от Франции. Местное население с подозрением отнеслось к вновь прибывшим, боясь за сохраненную в веках самобытность. Напряжение добавлял и тот факт, что Франция не очень стремилась инвестировать дополнительные средства в экономику Корсики. Помимо этого, тогдашний президент Шарль де Голль сделал один весьма резкий ход — когда мнение международного сообщества сделало невозможным проведение ядерных испытаний в Сахаре, де Голль объявил о проекте ядерных испытаний на Корсике, недалеко от Кальви. Корсиканцы пришли в ярость: 30 тысяч человек вышли на улицы Бастии и Аяччо. И тем не менее Де Голль отказался менять свои планы… Терпение корсиканцев лопнуло — вооруженный патруль местных жителей задержал двух инженеров, кстати, не имевших никакого отношения к проекту, и едва не убил их. В результате все технические сотрудники были немедленно эвакуированы, а проект заморожен. Это был первый случай, когда корсиканцы после полутора веков мира подняли оружие против французского государства. Таким образом, с середины 1960-х годов националистическое движение стало набирать ход, но первая активная конфронтация пришлась на 1975 год, когда несколько человек из радикально настроенного крыла националистов захватили винный погреб в городе Алерия.


Причина конфликта заключалась в том, что местные виноделы, и без того недолюбливавшие алжирских поселенцев, обнаружили, что те удваивали объемы производимого ими вина путем добавления в него сахара и химических соединений. Возмущенные бездействием властей, местные националисты, ведомые братьями Симеони, захватили погреб одного из торговцев. На их беду министр внутренних дел Мишель Понятовский из правительства Жискара д`Эстена был близким знакомым пострадавшей стороны. Через два дня после инцидента 1 250 полицейских, 4 танка и несколько вертолетов обрушились на захваченный погреб. В перестрелке двое полицейских были убиты, а зачинщики арестованы и осуждены (корсиканские националисты пытались освободить братьев Симеони многие годы).

Это в истории острова стало поворотным моментом. Именно тогда на Корсике возник Фронт национального освобождения, «прославившийся» сотнями терактов как на острове, так и на континенте, в результате которых погибли многие корсиканцы и французы. Противостояние продолжается и поныне — несколько лет назад при выходе из театра был убит префект острова Клод Эриньяк. Противоборствующие стороны время от времени обвиняют друг друга в провокациях.

Громкий скандал произошел со следующим префектом, Бернаром Боннэ: полицейские доказали, что поджог одного маленького ресторанчика на побережье был совершен вовсе не националистами, как предполагалось, а подчиненными шефа полиции Корсики. Последний тут же сообщил, что выполнял приказания префекта. Префект же в свою очередь заявил, что выполнял поручения премьер-министра Жоспена. Жоспен немедленно отстранил префекта, который к тому же получил три года тюрьмы. А чтобы поправить положение, Жоспен вышел с предложениями, которые нашли на Корсике достаточно широкую поддержку. И тем не менее история с префектом Боннэ нанесла существенный удар по репутации премьер-министра, что не в последнюю очередь привело к его поражению на выборах. После прихода к власти во Франции правых сил ситуация вновь обострилась, а перемирие, объявленное было националистами, — нарушено.

Источник

Танцы на границе. Часть III

Точка разрыва

В одной научной книге о Пакистане есть глава под названием «Бесполезный поиск демократии». Это название довольно точно характеризует недолгую историю этого государства. С 1947 года страна пережила 3 конституции и 4 военных переворота. Военные режимы сменяли периоды относительной демократии, как на качелях, — циклами примерно в 10 лет. При этом нельзя забывать и про постоянное напряжение в отношениях с Индией. За пять десятилетий четыре войны: первая — в 1947—1948 годах, при разделении на два государства, вторая — в 1965-м, она была закончена при посредничестве Советского Союза и завершилась подписанием мирного договора в Ташкенте, затем следующая война 1971—1972 годов, в период отделения от Пакистана Бангладеш (кстати, именно пенджабцы, не признавшие итоги выборов единого тогда государства Восточного и Западного Пакистана, решили силой не допустить бенгальцев к управлению страной) и, наконец, совсем недавняя, пришедшаяся на 1999 год, война в Карджиле — за контроль над горными пиками, она в итоге привела к военному перевороту во главе с нынешним президентом Пакистана Мушаррафом.

Не забудем также и об участии Пакистана в военных действиях на территории Афганистана в 80-х годах прошлого века.

Нет нужды объяснять, почему военные в Пакистане сейчас наиболее уважаемые люди. Причина индо-пакистанского конфликта всем известна. В 1947 году произошло разделение одного государства на два независимых — Индию и Пакистан, который в свою очередь состоял из двух частей — Западного и Восточного (бывшей Бенгалии).

Разделение сопровождалось колоссальными жертвами и массовым переселением народов. И если некоторые спорные вопросы со временем так или иначе разрешились (раздел золотого запаса страны, пользование водными ресурсами, поскольку ирригационная система была общей, и тому подобное), то один вопрос остался животрепещущим и по сей день. Джамму и Кашмир напоминают о себе в новостях всего мира с завидной регулярностью. При разделе 1947 года учитывалось мнение руководителей областей.

Кашмирский правитель подумывал о независимости, в это время вспыхнуло народное восстание — как считают одни, или беспорядки — как считают другие. Тогда он, обратившись за помощью к Индии, подписал бумаги о присоединении к ней своего княжества. При этом сам он был индусом, а большинство его подданных — мусульманами. С этого все проблемы и начались. Это — если очень кратко. Мы все равно не сможем рассудить, кто прав, кто виноват. Но мы буквально физически ощутили напряжение, царящее на границе между двумя странами. Эта энергия напряжения и находит свой неожиданный выход в «действе на границе».

Патриотизм в действии

Представление на границе произвело на нас неизгладимое впечатление. Мы выехали из Лахора в возбужденном состоянии — боялись опоздать на церемонию. По дороге мимо нас проносились уже привычные картинки из пакистанской жизни — городки, в которых торговцев, кажется, больше, чем покупателей, крестьянские фермы с огромными быками. Мы ехали вдоль канала, в котором текла вода цвета вареной сгущенки. Дети, быки, взрослые весело плескались в этой оранжево-бурой жидкости. У нас возникло ощущение, что если бы мы, непривычные к местной жизни, понежились в этом канале хотя бы минут пять, в лучшем случае остались бы инвалидами.

По мере приближения к границе поток людей, движущихся вместе с нами, нарастал. Как оказалось, смена флага на границе — самое популярное в этих местах зрелище. Прибыв на место, мы с удивлением обнаружили, что напротив двух ворот, разделяющих Индию и Пакистан, выстроены огромные трибуны, как на стадионе. С пакистанской стороны они были полностью заполнены, на индийской стороне также было море людей, причем их трибуны показались нам даже больше.

Толпа на пакистанских трибунах скандировала все громче и громче «Пакистан зиндабад!», звучали патриотические песни (слова были непонятны, но было очевидно, что патриотические) и религиозные проповеди. С индийской стороны доносились, соответственно, индийские песни, звучащие в целом более оптимистически.

Мы оказались на местах, предназначенных для VIP-зрителей (таких, правда, было почти столько же, сколько и рядовых). Все действо происходило на дороге из Пакистана в Индию — с одной стороны сидели мужчины, с другой — женщины. Над воротами парили два флага.

Снятие национального флага и является кульминацией действа. В одно и то же время — вечером, в седьмом часу — пограничники двух государств одновременно должны опустить свои флаги и передать их своему начальству. Это и есть тот момент, ради которого все собираются. Для зрителей крайне важно, кто первый размотает веревку, поддерживающую национальное полотнище. «Я не знаю почему, но всегда первыми это делают пакистанцы», — как бы невзначай заметил наш проводник. А когда у нас на глазах первым стал индиец, проводник очень удивился и воскликнул: «Надо же! Это в первый раз…»

Перед началом события два человека — старик и средних лет мужчина — заводили толпу. Размахивая флагами, они организовали довольно стройные крики «Да здравствует Пакистан!». Весь же последующий ритуал был строго регламентирован и отрепетирован. И на индийской, и на пакистанской стороне все детали совпадают — ведь в момент снятия флага пограничникам надо оказаться у флагштока одновременно.

На эту границу посылают самых рослых и самых мужественных солдат обеих армий — ведь они представляют здесь свою страну. Надо отметить, что солдаты (по крайней мере, с пакистанской стороны, поскольку на индийской мы не были) явно обладают еще и актерскими задатками. Как они чеканили шаг! Как высоко поднимали ноги! Какие взгляды бросали на индийскую сторону! Они прямо рвались к воротам, чтобы быстро отбросить створки, отделяющие их от чужой территории. Зрители торжествовали. Вздох восхищения проносился по толпе, когда пограничники печатали шаг или вытягивались по струнке перед начальником заставы. Радостный смех сопровождал красноречивые взгляды, бросаемые на противоположную сторону границы. Пограничники не маршировали — они танцевали, высоко подбрасывая ноги, выпячивая грудь, уперев руки в бока, хмуря брови и покачивая великолепными усами. Всем своим видом они показывали решимость и готовность к сражению сейчас, сию же минуту, на глазах у восторженной толпы. Трудно было отделаться от мысли, что этот ритуал был самым красочным развлечением, которое нам довелось увидеть в Пакистане. А ведь, казалось бы, всего-то флаг снять!

В самый ответственный момент пошел проливной дождь. Не знаю, как по-пакистански, но по-русски это называется «как из ведра». Но даже такой ливень не смог охладить пыл участников мероприятия, хотя за струями воды их было не очень хорошо видно. Впрочем, закончился он так же мгновенно, как и начался, и ритуальные действия вновь предстали перед зрителями во всей красе. Как во всяком искусстве, здесь важны детали: как далеко солдат отбрасывает веревку, насколько громко распахиваются ворота границы, до какой степени начищены ботинки и так далее. При нас несколько зрителей активно обсуждали эти подробности. «А наш-то, ух, как подбросил!», «Ах, как голову поднял!» На противоположной от нас стороне дороги стояли женщины-зрительницы, которые не могут находиться рядом с мужчинами. Что они говорили, нам, естественно, слышно не было, но отдаленные восторженные возгласы долетали и до нашей стороны.

Нас почему-то поразила одна, казалось бы, незначительная деталь, а именно — как пакистанский пограничник пожал руку индийскому. Проделано это было четко, повоенному, с надуванием щек, но в то же время нам показалось, что они просто не могут друг без друга. Ведь если бы не было границы и этого необычного действа, если бы не смотрели с обеих сторон столь восторженно женщины на своих героев-защитников, если бы не гремела музыка — то и не перед кем было бы показать преимущества своего образа жизни.

Конечно, специалистами в межнациональных конфликтах мы себя считать не можем, но этот ежедневный ритуал с разматыванием флага и вызывающими взглядами, бросаемыми на противоположную сторону, эта каждодневная маленькая война показались нам своеобразной квинтэссенцией пакистано-индийского конфликта. Как он может кончиться? Зачем тогда так драить до блеска ботинки? И что скажут зрители?..

Источник

Танцы на границе. Часть II

Центр развлечений

Еще в Пешаваре, в самом начале нашего путешествия по Пакистану, проводник с увлечением рассказывал нам: «О, Лахор — это центр развлечений! Там прекрасные девушки танцуют на улицах зажигательные танцы. Они настолько обворожительны, что вы никогда не забудете этого». Поскольку в самом Пешаваре из всех доступных нам развлечений был только поход в ресторан, мы с нетерпением ждали великолепных танцев сладкоголосых лахорских девушек. Воображение рисовало развевающиеся восточные наряды и красавиц из индийских фильмов. Вот только действительность оказалась куда ярче воображения.

Улица развлечений в районе Хиира Манди (наш гид время от времени нам подмигивал, чтобы не отчаивались в блужданиях по чужому городу с тяжелой фотоаппаратурой) встретила нас мглой, хоть глаза коли. Это было тем более интересно, что так весь остальной город был освещен — где более, где менее. «Электричество отключили», — мрачно констатировал наш проводник. В кромешной темноте над нами нависали дома, которые по виду были брошены несколько лет назад, когда их жители отчаялись добиться капитального ремонта. Увидев выражение наших лиц, наш друг и проводник мужественно нашел освещенный светом участок центра развлечений.

Может быть, нам не повезло. То есть, скорее всего, не повезло. Мы слишком долго шли к своей мечте по темным улицам, спотыкаясь о выбоины в асфальте (относительно хорошие улицы в старый город не доходят), поскальзываясь на остатках лахорской пищи. Возможно, наоборот, нам повезло — мы ничего не сломали, не потеряли и сохранили себя в целости. В результате мы оказались в ярко освещенной комнате, буквально забитой народом. Весь этот народ несколько жадно нас изучал. Мы чувствовали себя неловко. Воображение сыграло злую шутку. Несколько человек делали вид, что играют на музыкальных инструментах, две девушки делали вид, что танцуют зажигательные танцы. Лично мне всех хотелось постирать в большой стиральной машине не обычным стиральным порошком, а тем самым, который отстирывает все, даже самые старые и въевшиеся пятна.

Виноваты в этом, конечно, не девушки, которые честно исполняли свой танец, не слишком изменившийся со времен хараппской цивилизации, а только собственное воображение. От просмотра второго танца мы отказались (желание чаевых возрастает пропорционально времени, проведенному в центре индустрии развлечений) и быстро вышли. На выходе нас посыпали лепестками роз, упавшими на грязную мостовую. Как и всякий нормальный город, Лахор — город контрастов.

На «улице еды»

Лахорцы не любят есть дома. «Почему?» — ошарашено спросили мы. «Дома так вкусно, как в ресторане, не приготовишь», — важно сказал один наш знакомый лахорец.

Поэтому в Лахоре существуют две «улицы еды». «Улица еды» — это пешеходная улица, по обеим сторонам которой в ожидании посетителей стоят столы со стульями. Масштаб поражает. Десятки поваров прямо у вас на глазах готовят разнообразные яства. В маленьких кухнях кипит работа. Рядами жарятся куры, мелькают куски мяса, которые, падая на решетки, начинают немедленно истекать соком. Вода в графинах и бутылках возникает на столах по мановению руки (если народу в ресторанчике немного). Какие-то загадочные субстанции кипят в котлах, отдаленно напоминая супы, лепешки с хлебом подлетают в воздух и приземляются к вам на тарелку. Духота (хотя «улица еды» начинает жить своей бурной жизнью, конечно, после захода солнца) усиливает запахи и размывает границы реального мира, превращая многочисленных посетителей в неясные тени. При всем количестве мест найти свободное не так просто — огромные лахорские семьи и компании занимают сразу по многу столиков, от этого в некоторых местах даже образуются очереди, ресторанчики же без единого посетителя всегда вызывают подозрение: «А что это сюда никто не садится? Может, что-то знают?»

В итоге сомнения преодолены, курица съедена, загадочного цвета каша тоже, только что выпитая вода уже течет по лицу — иностранному путешественнику можно уходить. А местные жители остаются. Они приходят сюда и огромными семьями, и влюбленными парами, и поодиночке. И есть они будут еще долго — не зря же в Лахор съезжаются лучшие повара со всей страны. Вкусно — все вкусно, но у лахорцев есть и свои излюбленные блюда и напитки. Главный их напиток — «ласси». Для его приготовления нужно взять литр настоящего кефира, литр воды и взболтать, а затем пить это или сладким, или соленым. «Это наше пиво!» — гордо говорят лахорцы. И хотя «ласси» кардинально отличается от пива по способу приготовления, эффект действия у них, как ни странно, схожий. Во всяком случае, на незакаленных алкоголем лахорцев (при том, что в «ласси» есть какой-то минимальный градус) этот напиток действует расслабляюще — по их признанию, делать после этого уже ничего не хочется, да и в сон тянет…

Азартные игры

Жители Лахора — не только любопытные, но и очень увлекающиеся люди. Одно из их увлечений — запускание воздушных змеев. Главный «змеиный» праздник, приходящийся на середину февраля, носит название «Басант». Это событие столь значительно, что многие выходцы из Лахора, живущие вдали от родины, а таких очень много, специально приезжают на это время в родной город. Змеев к этому празднику делают в течение всего года, некоторые из них, по местным понятиям, стоят очень дорого — до 50 долларов. При этом каждая семья старается сделать змеев и лучше, и больше, чем соседи. Все основные состязания разворачиваются по ночам, когда воздушных змеев подсвечивают огнями. Запускают их с крыш домов, с деревьев — отовсюду, где есть такая возможность.

Специально сделанных боевых змеев крепят на хлопчатобумажную веревку, предварительно выдержанную в особом составе «манджа». Помимо яиц и красителей в эту субстанцию входит толченое стекло — это дает ей возможность перерезать веревку змеев-конкурентов. Стремясь завладеть трофеем любой ценой — палкой ли, металлической проволокой ли, лахорцы входят в страшный азарт. Тот, кто сумеет добыть самое большое количество трофейных змеев, получает специальный приз. Впрочем, цена подобного азарта порой бывает слишком высока — увлекшиеся люди падают с крыш, выбегают на проезжую часть, да и металлическая проволока иногда случайно попадает на электропровода — говорят, в течение праздника происходит до полутора тысяч коротких замыканий в день. Ежегодно же из-за этого увлечения гибнет от 30 до 40 человек.

«Басант» неоднократно пытались запретить как неисламский праздник, да и родственники погибших подавали в суд, но все напрасно — праздник этот настолько важен для лахорцев, что они готовы идти на жертвы.

Деревня по-пакистански

Само слово «Пенджаб» переводится как «пять рек». Реки действительно являлись и являются важнейшим географическим фактором в жизни Пенджаба. Раньше он был житницей Индии. Долина Инда всегда была не только плодовита, но и коварна — реки часто меняли свои русла и смывали плодородный слой частыми наводнениями. Когда же Пенджаб находился под властью англичан, под их руководством была создана едва ли не самая большая в мире система каналов — 37 тысяч километров. Но всякое усовершенствование природы несет с собой и новые проблемы — почвы стали засоляться, а земля перенасытилась водой. После разделения на Индию и Пакистан были разделены и водные системы — пакистанцы начали строить новые дамбы на реках. Экологические проблемы возросли. В 1960-х годах их стали решать американцы — они сочли целесообразным понижать уровень грунтовых вод, прорывая артезианские скважины. Нельзя сказать, что это полностью вылечило прошлые болезни, но благодаря разнообразным программам (таким, например, как «Зеленая революция», вступившая в действие в конце 1960-х) урожаи резко возросли.

Большинство жителей Пенджаба по-прежнему живут в деревнях, а сельское хозяйство играет важную роль в экономике этой пакистанской провинции. Мы заехали в деревню недалеко от Лахора. «Все счастливые деревни похожи друг на друга, все несчастные …тоже похожи друг на друга» — так можно было бы перефразировать слова Льва Николаевича. Нет сомнений, что деревня в Пакистане отличается от деревни, например, в Смоленской области. Судите сам: когда мы пришли в гости к пакистанскому крестьянину, он доил огромную корову, которая была черной и очень пугливой. Все женское население немедленно попряталось в дом, изредка стреляя оттуда любопытными взглядами.

Навоз сушился на стенах сарая, к которому навозные лепешки крепятся при помощи руки (отпечаток пятерни можно увидеть на каждой из них). Таким образом, отличия — налицо. Но у людей, занимающихся похожим трудом, всегда есть что-то общее. Взгляд хозяина — в меру интересующийся, в меру напряженный, в меру расслабленный. Дети, облепившие нас, смеялись радостно и доверчиво, увидев свое изображение на цифровом фотоаппарате. «Одиноко в стороне тащился на истомленных волах воз, наваленный мешками, пенькою, полотном и разною домашнею поклажею, за которым брел, в чистой полотняной рубашке и запачканных полотняных шароварах, его хозяин. Ленивою рукой обтирал он катившийся градом пот со смуглого лица…». Это уже Николай Васильевич — пожалуй, только слово «пенька» выдает национальное происхождение этих строк.

Уроки истории

Почему Пенджаб так важен для мировой истории? Дело в том, что именно на территории современного Пенджаба, в долине Инда, археологами была найдена одна из древнейших на Земле цивилизаций — хараппская. Место расположения Хараппы находится в 27 километрах к юго-западу от нынешнего города Сахивал. Хараппская цивилизация существовала примерно с 3-го тысячелетия до нашей эры и распространяла свое влияние на огромную территорию, вдвое превышая ареалы египетской и месопотамской цивилизаций, вместе взятых. Другой крупнейший город этой культуры, Мохенджо-Даро, также находится на территории современного Пакистана, в провинции Синд. Кроме двух крупных городов (от 35 до 100 тысяч жителей) найдено еще 700 поселений. Для того времени цивилизация достигла высокого уровня — регулярная застройка улиц, канализации из обожженного кирпича (не все это имеют и в наше время), просторные дома с колоннами и так далее. В то же время велась активная торговля с Месопотамией и с районами Южной Туркмении.

Хараппская цивилизация до конца не изучена — многие найденные записи так до конца и не дешифрованы. Причины ее исчезновения, произошедшего приблизительно в XVII—XVI веках до нашей эры, неизвестны.

Мы не будем подробно останавливаться на всех исторических катаклизмах, случившихся на территории Пенджаба. Детальная история этого района ни в один журнал не уместится. Да и вообще, казалось бы, какое отношение имеет вымершая более 3 500 лет назад загадочная цивилизация к старику с пакистанским флагом на границе? Кто были эти люди, населявшие Хараппу, какими флагами размахивали и были ли у них флаги вообще? Очевидно одно — это был один из первых опытов человечества по созданию государственности— с Хараппы во многом начинается наша история, Хараппа исчезла по невыясненным пока обстоятельствам — не поссорилась ли она с соседями (у которых в то время, кстати, еще не было ядерных бомб)? И не хочет ли история совершить полный поворот? Что только не придет в голову по дороге к границе…

Но пока мы еще не доехали, можем вспомнить основные вехи пенджабской истории. Пенджаб лежит на пути из Центральной Азии к плодородным долинам. Сквозь него проходили волны всевозможных завоевателей — арии, скифы, греки, монголы, турки, афганцы… Это — единственный защитный барьер между захватчиками и Индией. Если бы он был пройден — судьба всей Индии была бы решена. Так утверждают сами пенджабцы. Из-за такой суровой жизни население Пенджаба было довольно воинственным, тем более что многие завоеватели оставались жить на его территории (так произошло, например, с «белыми гуннами» — воинами эфталитами, которые осели здесь еще в VI веке нашей эры и, смешавшись с местными племенами, создали кланы раджпутов — воинственные касты Северной Индии, игравшие ключевую роль на протяжении многих веков). В наше время пенджабцы составляют 80 % армии Пакистана и занимают 70% постов в государственном аппарате.

При Великих Моголах Лахор стал играть очень важную роль, туда даже на некоторое время в XVI столетии переехал вместе со своим двором знаменитый могольский правитель Акбар Великий. Его потомки Джахангир, Шах-Джахан и Аурангзеб также обращали на Лахор свое внимание.

Сам Акбар построил в Лахоре большой форт, Джахангир возвел дворцы на территории форта и был похоронен в мавзолее — истинном произведении искусства, Шах-Джахан построил великолепные сады Шалимар в 8 километрах от города, Аурангзеб — мечеть Бадшахи, которая со своим размерам (176 на 176 метров) до сих пор является одной из крупнейших в мире.

Еще во время Великих Моголов стало разрастаться движение сикхов. Сикхизм родился в Пенджабе, здесь же, как мы уже говорили, находятся и главные святыни. После развала Могольской империи сикхи захватили власть в Лахоре. В 1799 году сикх Ранджит Сингх основал независимое сикхское государство, которое просуществовало до 1849 года и пало под ударами англичан. Сикхи до сих пор сотнями тысяч добираются до Пенджаба. В Лахоре они посещают место захоронения Ранджита Сингха, а также построенную им гурудвару Гуру Арджан Сингх. Во время разделения на Индию и Пакистан сикхи воевали с мусульманами, чтобы не расставаться со своими святынями. Но после безуспешных войн они практически все ушли в Индию.

Источник

Танцы на границе. Часть I

«Пакистан зиндабад! Пакистан зиндабад!» Да здравствует Пакистан! Благообразный старик с зеленым флагом в руках самозабвенно бегал по дороге. Иногда он останавливался и кричал в толпу зрителей: «Кто не кричит, тот не мусульманин!» Зрители начинали подтягивать этот призыв. Добившись удовлетворительного результата, старик бежал дальше. Навстречу ему мчался одетый в майку и гораздо более молодой, но не менее энергичный представитель пакистанского народа. Этот мужчина с простым лицом и небольшой лысиной тоже размахивал флагом и тоже кричал «Да здравствует Пакистан!», но чуть менее зажигательно — сказывалось отсутствие опыта. Чувствовалось, что в деле патриотического воспитания он еще новичок. Гул толпы нарастал. Так начиналось «Действо на границе» — обряд снятия флага на пакистано-индийской границе, недалеко от города Лахора.

Нет повести печальнее на свете, чем повесть… о межнациональном конфликте. Мечта всякого более-менее нормального человека — мир и дружба между народами, которая ведет к взаимному обогащению — и культурному, и, иногда, материальному. Впрочем, смысла развивать эту тему нет: кто не понимает, тому не объяснишь, кто понимает, тому и объяснять не надо. Во время нашего пребывания в Лахоре, столице Пенджаба — самой многонаселенной провинции Пакистана, мысль о национальной розни часто приходила в голову. Не то чтобы она сидела в ней неотступно. В конце концов ничего не выдавало на улицах Лахора напряженных отношений с Индией. Люди ходили в магазины, автомобилисты старались передавить пешеходов, пешеходы пытались попасть под велосипеды — все как обычно. Разве только в нашей гостинице висело объявление, что отсюда отправляются автобусы в соседнюю страну (совсем недавно это было невозможно), разве что служащие в отеле жадно смотрели индийское кино по спутниковым гостиничным каналам (на государственных каналах его не показывают), разве что наше ожидание поездки на границу, где мы хотели посмотреть традиционное ежедневное снятие государственных флагов, соответственно индийского и пакистанского. Напряжение наше росло и достигло апогея как раз на этой церемонии.
Но перед этим было еще много чего. Наверное, даже более важного.

Лахор…

Лахор — удивительный город. Магия его состоит в каком-то коловращении жизни. В мире есть очень много живых городов, где все бурлит, здесь же бурлит по-особому, по-лахорски.

Поначалу ничего не предвещало таких впечатлений. Мы прилетели из Пешавара и были приятно удивлены тем, что в Лахоре современные дороги и современные взгляды на жизнь. Во-первых, мы наконец увидели лица пакистанских женщин. Здесь, в отличие от Северо-Западной пограничной провинции, они их совершенно не прячут. Женщины оказались очень красивыми, что всегда благотворно сказывается на настроениях мужчин-путешественников. Во-вторых, недалеко от Лахора существует единственный в стране алкогольный завод (по крайней мере, нас уверяли в этом местные жители), построенный во времена Беназир Бхутто — бывшего премьер-министра Пакистана, дочери казненного премьер-министра Зульфикара Алих-Бхутто. Она обучалась за границей и пыталась привнести какие-то элементы передового образа жизни в пакистанскую целомудренность. Правда, в настоящее время в Пакистане на нее заведено уголовное дело, и она пребывает в эмиграции.

Алкоголь, конечно, нельзя продавать мусульманам, но можно — иностранцам в определенные часы, в положенных магазинах (которые закрываются довольно рано) и строго при наличии паспорта. Вообще, отношение к алкоголю у некоторых пакистанцев довольно болезненное — забегая вперед, могу сказать, что мы были свидетелями сцены в самолете, когда сидевший рядом с нами важного вида господин устроил страшный скандал из-за того, что на одном подносе пассажирам разносили сок и шампанское. «Я же мог ошибиться! — кричал он. — Мы же мусульманская страна!» И так далее… Конфликт удалось уладить с большим трудом — всем пилотам и стюардам по очереди пришлось извиняться. С одной стороны, его можно было понять — для настоящего мусульманина так ошибиться было бы страшным грехом, с другой — самолет, в котором мы находились, принадлежал другой стране, то есть формально был территорией другого государства, а за полчаса скандала запрета на алкоголь в мире не добиться.

…Лахор имеет давнюю историю, поэтому в городе находятся святыни сразу нескольких религиозных конфессий. Помимо мусульманских здесь также есть и священные места сикхов. Лахор — столица Пенджаба, без преувеличения одного из важнейших исторических мест на земле — сам является одним из центров мировой цивилизации.

Лахор сыграл самую большую роль в деле отделения Пакистана от Индии. Именно здесь была принята историческая Пакистанская Резолюция 23 марта 1940 года, которая провозглашала принципы существования мусульманской общины в независимом государстве. В Лахоре жил почитаемый ныне пакистанцами как один из духовных основателей государства поэт Икбал. Именно Икбал — в тот момент глава Мусульманской Лиги, организации лидеров сепаратистских тенденций — предложил в 1930 году создать независимое мусульманское государство, в которое вошли бы Пенджаб, Зинд, Северо-Западная пограничная провинция Пакистана (СЗПП) и Балуджистан.

Сам Икбал был очень интересной и противоречивой личностью. Образованнейший человек, учившийся в Кембридже и Гейдельберге, философ, поэт, политический деятель, человек, удостоенный в Великобритании рыцарского титула, — он имел неортодоксальные идеалы (например, написал поэму «Ленин»). Его мавзолей находится рядом с входом в мечеть Бадшахи, а День Икбала является национальным праздником страны.

Кстати, название для государства еще в 1933 году предложил студент-мусульманин Чаудри Рехмат Али, учившийся в Кембридже. Пакистан буквально означает «страна чистых», это был акроним: «П» — от Пенджаба, «А» — от афганцев с границы (то есть пуштунов СЗПП), «К» — от Кашмира, «С» — от Синда, а «тан» — от Балуджистана.

…и его обитатели

Улицы Лахора запружены народом и днем, и ночью. Все виды транспорта всех лет выпуска перемешаны здесь в один бурлящий котел. Тем сильнее был контраст ощущений, после того как мы вырвались из него и попали в мечеть, где стали свидетелями паломничества к здешним мусульманским святыням — мавзолею Даты Гандж Бахша и худжре Хваджи Муинуддина Чишти из Аджмира. Как трепетно поклонялись своим святыням верующие! Как протягивали руки! У некоторых стариков стояли слезы в глазах. Хотя и вся мечеть жила активной жизнью — в тени переходов сидели разные группы паломников и верующих, неспешно что-то обсуждая или совершая свои обряды. Это необыкновенно контрастировало с тем, что творилось на улице — было полное ощущение, что мы попали в другой, вне времени и пространства, мир. Дата Гандж Бахш — очень почитаемый суфийский святой, в день его рождения к мавзолею стекаются тысячи паломников. И на протяжении всего этого времени раздаются гулкие звуки огромного барабана…

Сами лахорцы говорят про себя, что они очень любопытные люди. Если, к примеру, в вашей машине что-то сломалось на лахорской улице — все проходящие и проезжающие тут же соберутся вокруг и замучают советами. И отбиться в этом случае будет совершенно невозможно. Любопытство местных жителей даже нашло отражение в одном историческом анекдоте. Однажды, в очень далекие времена, к Лахору подошел монгольский хан. Горожане, конечно, закрыли ворота, и монгольское войско стало ходить вокруг города, не решаясь на штурм. И тут лахорцы совершенно неожиданно открыли ворота, поскольку любопытство их было нестерпимо — кто же такие тут ходят? В результате город был сожжен…

В Лахоре до сих пор существует «старый город», который в отдельных местах окружен сохранившейся стеной, и внутрь него ведут ворота, но в отличие от былых времен — сейчас они открыты всегда. Именно там, на узких улочках, живут те лахорцы, которые считают себя «настоящими» — они даже говорят немного по-другому (один наш хороший знакомый показывал нам разницу в произношении — главное, как произносится буква «р», но никакой разницы заметить нам не удалось). Дело в том, что большая часть жителей Лахора приехала сюда относительно недавно. Большинство — после разделения на Индию и Пакистан в 1947 году, хотя из Индии сюда приезжали и раньше — англичане построили в Пенджабе много каналов, что гарантировало жителям достаточное количество воды, которая всегда была в дефиците. А вот после разделения масштабы переселения народов были таковы: официально к 1951 году 6,5 миллиона перебралось в Индию, а 5,5 миллиона — в Пакистан. Самая же большая миграция пришлась на Пенджаб. И до сих пор переселившиеся люди — как с той, так и с другой стороны границы — тоскуют по местам, где они выросли.

Помимо индусов из Пенджаба после разделения уехало и множество сикхов. При этом в Пакистане у них оставались многие святыни, в том числе могила их вождя, правителя сикхского государства Ранджита Сингха, — в Лахоре. Самое большое паломничество сикхов по святым местам приходится на апрель — тогда весь город меняется и, как говорят лахорцы, «становится таким же, каким был до разделения». Сикхи выделяются из толпы горожан своими одеяниями. Жители Лахора утверждают, что относятся к ним вполне дружески (они и говорят на одном диалекте пенджабского языка), и про ужасы кровопролития (когда сикхи в момент отделения Пакистана боролись с мусульманами) предпочитают не вспоминать.

В правительственном аппарате Пакистана существует специальный отдел, который занимается проблемами приема, размещения и устройства сикхов, прибывающих из Индии. Так что на сегодняшний день в Лахоре гораздо больше внутриконфессиональных проблем, и оазисом спокойствия его назвать трудно, хотя на улицах, особенно в кратком путешествии, это незаметно.

Лахор — город интеллектуалов и художников. Именно здесь сосредоточена вся обширная индустрия кинопроизводства Пакистана. Здесь живут практически все знаменитые режиссеры и актеры, а также писатели и певцы. Лахорцы очень гордятся этим и считают свой город культурной столицей государства — «Пусть в Карачи уровень образования в среднем и выше. Но жители Карачи в основном бизнесмены. У нас же в Лахоре — творцы».

Один из самых известных лахорских художников — Икбал Хусайн. Всю свою жизнь он живет в Хиира Манди, районе «красных фонарей». Лахор еще со времен Великих Моголов славился своими девушками, которые исполняли незабываемые зажигательные танцы. А центром этой «услады очей» издавна был район Хиира Манди, расположенный в «старом городе». Название Хиира Манди буквально переводится как «рынок драгоценностей» или «рынок бриллиантов». В былые времена классические танцы здесь исполняли девушки со всей страны, которые, помимо этого, оказывали посетителям и другие услуги… Икбал Хусайн родился в семье, где женщины занимались подобным бизнесом. Наверное, жизнь его повернулась бы поиному, не поступи он в Лахорский институт искусств.

Правда, став художником, в отличие от многих выходцев из Хиира Манди Хусайн предпочел не скрывать своего происхождения, а напротив — сделал его предметом творчества. С его картин на зрителей смотрят родственницы и знакомые Хусайна — красивые и усталые женщины. И хотя картины эти принесли ему и славу, и деньги, Хусайн так и не покинул того района, где он родился.

С другой стороны, многие звезды попали в кино именно из Хиира Манди. Даже сейчас, несмотря на явный упадок уровня исполнения, в особенности классических танцев, на улицах района можно увидеть продюсеров кинокартин.

И если случается так, что девушка попадает отсюда в мир кино, ей просто меняют биографию…

Мы сами видели рекламный плакат, с которого улыбалась белозубая красавица родом из Хиира Манди. А поэтому мы просто обязаны были посмотреть на лахорские развлечения.

Источник

Американские Помпеи

Волны палящего мрака прокатились по Великим равнинам — это в сердце Скалистых гор вдруг ожил огромный вулкан, который, казалось, стоял в молчаливом оцепенении от самого сотворения мира. Тысячи лет древний вулкан сдерживал мощный напор магмы, стойко сопротивляясь натиску подземного огня. Но вот пришло то время, когда постаревший колосс исчерпал свои силы в этой бесконечной борьбе и грандиозный взрыв обезглавил поверженного гиганта. Тяжелый черный плащ пепла, отороченный огненными всполохами пожаров, навис над окрестностями вулкана, расползаясь во все стороны непроницаемой занавесью тьмы. А за сотни километров от места извержения, казалось, ничто не изменилось — лишь иссиня-черные облака приносили откуда-то невесомый пепел, который день за днем плавно опускался на землю, укрывая ее своим легчайшим одеялом. Так, неторопливо, кутаясь в серую метель, на равнины крадучись ступила смерть.



10 миллионов лет спустя. Весна 1971 года выдалась в Небраске на редкость дождливой. Ливни следовали один за другим, не давая ни малейшей надежды на улучшение погоды. Затянувшееся ненастье действовало всем на нервы, и лишь университетский палеонтолог Майкл Ворхис довольно улыбался, наблюдая, как бурные весенние ручьи размывают почву, обнажая лежащие под ней слои все более древних отложений — предмет вожделения молодого палеонтолога. Пару лет назад Ворхис исследовал местность на северо-востоке штата, и тогда ему попалось несколько фрагментов окаменелостей. Но теперь он рассчитывал на большую удачу.

В первый же погожий день Ворхис отправился по намеченному маршруту. Он собирался сначала осмотреть самое перспективное, как ему казалось, место — тридцатиметровый обрыв с многообещающими обнажениями песчаника. Однако от выбранной цели Майкла все время отвлекали небольшие овражки, сильно размытые прошедшими ливнями. Они были здорово углублены и вскрывали мощные слои еще никем не исследованных отложений минувших эпох. Пройти мимо этих манящих своей неизвестностью примет прошлого было невозможно, и вскоре Ворхис уже азартно «нырял» в попадающиеся на пути овраги, стараясь найти на их обнажившихся склонах в толщах осадочных пород хоть какие-то свидетельства древней жизни. Заглянув в очередной овраг, Ворхис едва устоял на ногах — прямо из стенки оврага пустыми провалами глазниц на него смотрел маленький череп какого-то животного. Все еще не веря в удачу, палеонтолог бросился к размытому склону и начал лихорадочно освобождать свою находку от окружающей породы, удивительно походившей на пепел. Не прошло и нескольких минут, как вслед за черепом показался ряд шейных позвонков. Оторвавшись от раскопа, Ворхис прислонился к влажной стене оврага и, переведя дыхание, смог наконец унять дрожь в руках. Он почти не сомневался, что в глубине находится полный, неповрежденный скелет детеныша носорога, пасшегося в этих местах несколько миллионов лет назад. Еще раз взглянув на череп древнего животного, Ворхис едва сумел подавить желание продолжить раскопки немедленно — так можно было только погубить бесценную находку. Предстояло вернуться сюда со специалистами из Музея Университета Небраски и заняться планомерными и тщательными исследованиями.
Профессор Майкл Ворхис, облокотившись на ограду дощатого настила, провожал взглядом заходящее солнце, которое золотыми нитями своих лучей оживило серую площадку раскопок. Оглядывая обширные освобожденные от почвы участки, которые еще предстояло исследовать палеонтологам, Ворхис вспоминал, как он нашел в этих местах первые окаменелости. С тех пор прошло 30 лет кропотливого, нелегкого труда, давшего миру одну из самых удивительных палеонтологических находок, известную теперь как Исторический заповедник окаменелостей Ашфол.

Всякий раз приступая к раскопкам, Ворхис видел древнюю толщу пепла, спрятанную под слоем современной почвы, но ему по-прежнему казалось невероятным, что этот пепловый пласт, перекрытый более молодыми отложениями, простирается на сотни километров вокруг. Пепел, когда-то уничтоживший жизнь на этих равнинах, безупречно сохранил все ее последние мгновения. Майклу Ворхису посчастливилось не просто найти уникальные окаменелости, а словно сквозь провал во времени с необычайной ясностью увидеть мир, существовавший здесь 10 миллионов лет назад.

Ворхис любил вечерами оставаться на раскопках в одиночестве — в такие часы все вокруг для него исчезало и на смену реальности приходил удивительно яркий, пестрый мир прошлого, который ему удалось воскресить из небытия.

10 миллионов лет назад природа была более красочной и разнообразной — теплый и мягкий климат создавал идеальные условия для жизни. Огромные пространства Великих равнин в ту пору занимала грандиозная степь, покрытая океаном высоких трав, прерывающаяся мелкими руслами ручьев и островками леса. Бесконечные плоские равнины, не знавшие снега, походили на современную африканскую саванну, в которой благоденствовали многочисленные виды животных. Это было время, когда природа ошеломляла разнообразием экспериментов, казалось, не ограничивая свою фантазию ничем, она создавала самые причудливые существа. На равнинах Северной Америки паслись альтикаметлюсы — огромные верблюды, походившие на современных жирафов, в водоемах плескались телеоцеросы — носороги, смахивающие на бегемотов, в поисках добычи рыскали громадные эндрюсархусы, удивительным образом совмещавшие в себе черты медведя и собаки. В бескрайних степях кочевали многотысячные стада лошадей, верблюдов, оленей, встречались группы слонов-мастодонтов с четырьмя бивнями, в изобилии водились крупные, массивные черепахи. Особенно многочисленны были лошади (ростом с крупную собаку или пони), их тогда существовало не менее десяти видов — природа пробовала себя в искусстве бега.

На месте заповедника Ашфол в ту пору был периодически пересыхающий водоем, своего рода пруд, у которого собиралось разнообразное «водяное общество» — многие животные приходили сюда из саванны на водопой, некоторые жили у водоема постоянно. Жаркие, знойные дни в прохладном пруду коротали носороги. Вечерами они выбирались на сушу и отправлялись пастись в саванну. Из душной, пыльной степи на берега пруда частенько наведывались «освежиться» табуны лошадей и верблюдов. Здесь обычно гнездились многочисленные птицы, на заболоченных участках обитали водяные черепахи. Привлеченные возможностью хорошей охоты, в окрестностях бродили крупные хищные кошки махайроды — саблезубые тигры. Пруд был своеобразным оазисом, где всегда кипела жизнь. В одночасье этот мир перестал существовать.

В полутора тысячах километров к западу колоссальный взрыв вулкана выбросил в воздух миллионы тонн пепла. Это была грандиозная, охватившая огромную территорию Америки катастрофа, аналога которой нет в историческом отрезке времени. Зловещая серая вьюга, продолжавшаяся несколько недель, буквально затопила Великие равнины океаном пепла. Толщина этого пеплового одеяла кое-где достигала более метра. Маленький пруд посреди саванны также не избежал общей страшной участи — смертоносные облака, принесенные ветром, разразились пепловой пургой. Но пеплопад похоронил заживо лишь самых мелких животных — черепах и некоторых грызунов, остальным предстояло умирать долго и мучительно. Мельчайшие частички стекла, из которых состоит вулканический пепел, глубоко проникали в легкие животных. Тонкая стеклянная пыль, висящая в воздухе, буквально душила зверей, все плотнее забивая дыхательные пути и легкие. Гибель была неизбежна. Ничто не могло спасти обитателей этих мест — спустя несколько дней начали умирать маленькие олени, за ними последовали те, чей объем легких был побольше: лошади и верблюды. Наконец, наступила и очередь великанов — носорогов. Очень скоро сцену трагедии засыпал пепел и над унылой серой пустыней повисла мертвящая тишина...

Майкл Ворхис очнулся от своих мыслей, которые унесли его в невообразимо далекое прошлое. Он окинул взглядом площадки, приготовленные для новых раскопок, — с них была удалена почва, из-под которой показался пласт пепла. Ворхис подумал о том, какую двоякую роль сыграл пепел в истории этих равнин: он погубил все живое, но он же, оказавшись великолепным «консервантом», прекрасно сохранил для нас облик обитавших здесь животных. До павших зверей не смогли добраться падальщики — пепел оказался для них непреодолимой помехой.

Быстро засыпавший тела животных пепел препятствовал их разложению и очень мало уплотнялся, что обеспечило уникальную сохранность останков — животные остались в тех же самых позах, в каких их застала смерть, на многих скелетах были найдены фрагменты шкуры, а у некоторых — даже содержимое желудков. Ворхис вспоминал, как он и его сотрудники, вскрыв очередной пласт пепла, молча стояли возле новой находки, на которую невозможно было смотреть без волнения — столь драматичным и ясным выглядело то, что произошло здесь в далекой древности. Пепел сохранил цепочку последних следов животного, неверные шаги которого становились все слабее. В конце извилистой следовой дорожки лежал застывший в агонии плиогиппус — маленькая трехпалая лошадка, чьи напряженно вытянутая шея и сведенные мучительной судорогой ноги свидетельствовали о конце предсмертных страданий. Тогда и возникла идея раскопать могильник и оставить окаменевших животных на тех же местах, где они погибли, а не перевозить в музей. Так появилось «Носорожье стойло» — просторный павильон со стеклянными стенами, выстроенный над самым интересным и зрелищным участком раскопок — восточной оконечностью древнего пруда, где были найдены десятки окаменевших скелетов носорогов телеоцеросов.

Профессор Ворхис вошел в стеклянные двери «Носорожьего стойла» и спустился к раскопу. Под ногами чуть слышно скрипнул пепел, выпавший на землю 10 миллионов лет назад, вокруг в разных позах покоились доисторические животные, извлеченные из пропасти времени трудами палеонтологов. Часы посещения кончились, в павильоне не было ни души, никто не тревожил вечный сон давно погибших животных. В багровом свете заходящего солнца резче сделались тени, придавая картине раскопок мрачный, угрюмый вид. Ворхис подошел к внушительному скелету носорога. Это был крупный, старый самец, весивший более двух тонн. Профессор провел ладонью по длинному ряду позвонков. Нагретая солнцем плоть казалась живой.


В этом окаменевшем зоопарке разместились древние лошади, верблюды, олени. Но главными его «обитателями», несомненно, являлись носороги. Здесь палеонтологи обнаружили более ста особей телеоцеросов. По прошествии нескольких недель после начала пеплопада стадо этих великанов, измученных жаждой, попыталось пробиться к водоему. Но даже для таких гигантов путь в облаках пепла оказался непреодолимым — стеклянная взвесь, заполнившая легкие животных, умертвила стадо носорогов. До последнего мгновения самки не расставались со своими детенышами — их скелеты палеонтологи находили рядом друг с другом. Иногда самки умирали раньше малышей, которые все еще пытались сосать материнское молоко, и смерть застигала их подле остывающего тела матери. Среди сотни с лишним скелетов носорогов ученые обнаружили лишь семь взрослых самцов — животные жили гаремами, охраняя свои группы самок и их телят.

Когда палеонтологи приступили к масштабным раскопкам, то очень скоро заметили, что в расположении скелетов прослеживается четкая закономерность. Первыми — наверху — находили носорогов. Затем, в более глубоких слоях пепла, лежали копытные помельче, такие как лошади и верблюды, а в самом низу — черепахи. Черепахи всегда располагались на дне пепловой толщи. Было очевидно, что животные, за исключением черепах, умерли не одновременно и не были похоронены заживо.

Тридцать лет работы в Ашфоле так и не научили профессора Ворхиса бесстрастно относиться к новым находкам. Приступая к раскопкам, он всякий раз волновался точно так же, как и в тот самый день, когда впервые увидел в размытом склоне оврага череп носорога. Несмотря на ошеломляющее впечатление, которое производил Ашфол и на простых посетителей, и на искушенных специалистов, доктор Ворхис все еще не был удовлетворен результатом. Профессор вышел на свежий воздух. По обе стороны от тропинки, проложенной в парке, были намечены площадки будущих раскопок. С ними Ворхис связывал свои самые заветные мечты. В доисторическом мире, который ему посчастливилось открыть, недоставало одного очень важного звена — в нем не было хищников. Между тем они наверняка водились в этих местах. А значит, быть может, когда-нибудь, пепел, удаленный твердой рукой препаратора, вдруг откроет череп огромной кошки и солнце впервые за 10 миллионов лет вновь блеснет на клыках саблезубого тигра — охотника на носорогов.

Источник