Хранители бессмертия

По дороге из столицы Шотландии Эдинбурга на остров Скай, где мы планировали встретиться с главой клана МакЛаудов, наш гид Джимми назидательно наставлял нас: «Только не напоминайте ему о фильме «Горец». Иначе он может просто отказаться с вами разговаривать. Ему уже все надоели с вопросами про Дункана МакЛауда…»

«Да, я бессмертен…»

Мы сидели в маленькой и довольно обшарпанной — что только подчеркивало ее величие — комнатке родового замка МакЛаудов Данвеган, когда в нее вошел 29-й по счету глава клана МакЛаудов Джон. Этот высокий джентльмен с благородным лицом, облаченный в потертую шотландскую юбку и уютный кардиган, явно только что выключил свой компьютер, и глаза его были подернуты легкой сосредоточенной дымкой, что свойственно всем тем, кто тратит драгоценные часы своей жизни на поиск в Интернете ненужной информации…
«Уважаемый господин МакЛауд, добрый день, — начали мы свою приветственную речь. — Большое спасибо, что вы нашли время встретиться с нами. Мы очень любим Шотландию и интересуемся ее историей, кланами, тартанами, легендами…»
«Да? И что же вы знаете про Шотландию и ее кланы?» — удивленно спросил он, выдавая своим произношением тот факт, что он окончил Итон или как минимум Оксфорд. В его голосе звучала недоверчивость. «О, мы знаем практически все, причем в деталях». Подобным ответом нам явно удалось удивить сэра МакЛауда. «Надо же! Никогда бы не подумал! — воскликнул он. — И откуда же вы все это знаете?»
«Ну, мы готовились к встрече с вами… Перед поездкой еще раз посмотрели фильм «Горец».
Как же он смеялся!
«Вы бы тоже смеялись, — будто извиняясь, сказал он, — если бы знали, какое количество людей приезжало ко мне из самых разных концов света с намерением выяснить подробности из жизни этого МакЛауда. Помню, прибыл как-то один очень вежливый японец, представившийся историком, и принялся задавать мне всевозможные наводящие вопросы об истории нашей семьи. Я терпеливо и обстоятельно рассказываю — думаю, может, книгу собрался человек написать. И вдруг неожиданно заметил на его груди маленький значок с логотипом «Горец»… Словом, мне так и не удалось убедить его в том, что все происходящее в фильме — художественный вымысел от начала до конца. Он просто не поверил. И таких приходивших и неверящих было множество… Удивительно, но некоторые люди совершенно не отличают правду от вымысла. И тогда я решил, что единственный для меня выход — отвечать прямо с порога: «Да, черт возьми, я бессмертен! Я бессмертен, наконец!» Очень хотелось бы, чтобы меня оставили в покое с этими вопросами. Кстати, сам я фильм «Горец» посмотрел только лет через десять после его выхода. Родные заставили…»
Поняв, что данная тема исчерпана, мы, недолго думая, перешли к другой.
«А не тяжело вам жить в музее?» — спросили мы, имея в виду его замок. «Я не считаю, что это музей. Почти 800 лет в этом доме живет моя семья. Конечно, за столь долгий срок само здание не раз менялось, но тем не менее здесь остались нетронутыми некоторые фрагменты строений, относящиеся почти ко всем векам его существования. Этот дом — единственный, в котором с момента его постройки и на протяжении стольких лет живет одна семья. Наш род идет от викингов, норвежцев. Когда их разбили шотландцы (а это было так же невозможно, как если бы на Евро-2004 сборная Англии выиграла у сборной Франции), мои предки сами стали шотландцами. С тех пор замок Данвеган принадлежал МакЛаудам».
Казалось бы, владельцу подобного жилища в виде внушительного замка, хранящего многовековую историю старинного рода, можно только позавидовать, особенно нам, на протяжении не одного десятка лет мучимым пресловутым «квартирным вопросом». Но, восхищаясь обширностью этих апартаментов, не мешало бы представлять, каких усилий и средств может стоить поддержание их в надлежащем порядке. Сегодня большинство замков Великобритании выкуплено у их владельцев различными фирмами и организациями. Хотя немало и таких, которые, подобно Данвегану, продолжают оставаться в частном владении. А потому их хозяева, на чьих плечах лежит ответственность за поддержание достойного вида родового гнезда, вынуждены за определенную плату пускать в свои дома любопытствующих посетителей.
Зная это, мы решили выяснить, как живется человеку, в доме которого постоянно толкутся толпы чужих людей. «По правде говоря, очень трудно. Представьте, каково нести свое грязное белье мимо бесконечных посетителей и еще каждому при этом улыбаться! И так каждый день…» Лицо его стало грустным, но только на мгновение: «Но вы знаете, я привык! Человек ко всему привыкает». От этих слов нам стало как-то не по себе, и мы не нашли ничего лучшего, как спросить, а нельзя ли всех этих посетителей … не пускать.
«Вы даже не представляете, во что обходится содержание такого замка! — воскликнул хозяин. — Расходы колоссальные. К тому же подобные здания неуклонно стареют. Первое, что выходит из строя, — это крыша. А как только начнешь ее чинить, так едва ли не весь замок приходится переделывать… Кроме того, сегодня на меня работают 80 человек, хотя когда-то их было всего шестеро! Надо еще учитывать, что этот район крайне нестабилен в экономическом отношении — если что, работу найти будет очень непросто. И правительство нам здесь не очень помогает…
Приведу простой пример. Как вы уже поняли, Данвеган расположен на острове. На протяжении многих лет мы обращались к властям с просьбой построить мост через отделяющий его от Большой земли пролив. Наконец мост был построен, но — с привлечением частного капитала. В итоге за проезд по мосту на автобусе сегодня взимается плата в размере 40 фунтов (80 долларов США) в каждую сторону! Вот и получается, что до появления моста заказов на автобусные экскурсии на остров за год насчитывалось около 400. А теперь, знаете, сколько этих заказов? Один!»
…Когда мы только ехали в замок Данвеган, то особое внимание обратили на живописную горную гряду острова Скай. Из газет мы уже знали, что Джон МакЛауд заявил о своем намерении продать ее и на вырученные средства отреставрировать замок и что заявление это вызвало в стране шквал эмоций. Многие просто не верили в то, что горы могут являться собственностью семьи МакЛаудов, да и вообще предъявление подобных прав с целью продажи даже в Великобритании — стране, где все и вся имеет своего владельца, — событие нечастое. Знали мы и о том, что специально созданная по этому поводу комиссия, не поленившаяся отыскать соответствующий документ, датированный 1611 годом, подтвердила право рода МакЛаудов на владение горной грядой. И все равно далеко не сразу мы решились затронуть этот вопрос.
«Да, — твердо ответил 29-й по счету глава рода МакЛаудов, — я намерен продать эти горы, потому что хочу сохранить Данвеган. Вы знаете, что такое «сухая гниль»? Это страшная болезнь, своего рода рак здания. И пусть снаружи оно выглядит целым, внутри него съедено все…
Из тех 10 миллионов фунтов, которые я рассчитывал выручить в результате сделки, 4 мне пришлось бы отдать в счет налогов, зато оставшиеся 6 миллионов могли дать мне возможность произвести необходимые ремонтные работы. Но после терактов в Нью-Йорке рынок рухнул, и сегодня я могу рассчитывать всего на 6 миллионов фунтов, а этой суммы мне явно не хватит. Сейчас не самое лучшее время для продаж… Тем более что и продавать-то, собственно, уже нечего — за последние 200 лет наша семья разорялась трижды, поэтому все хоть сколько-нибудь ценное было продано давнымдавно…»
При всем сочувствии мы никак не могли войти в положение человека, которому необходимо продать горную цепь, находившуюся в собственности его семьи на протяжении четырех столетий. А потому необходимость сменить тему опять была налицо…
«Скажите, ощущаете ли вы на себе ответственность как глава клана? И вообще, что это значит в наши дни — быть главой шотландского клана?» Джон МакЛауд секунду помедлил. «В былые времена глава клана имел право либо даровать жизнь своим подданным, либо посылать их на смерть. Эти времена, к сожалению, прошли, и если я, к примеру, примусь рубить головы своим садовникам, далеко не все отнесутся к этому с пониманием, — эти слова были произнесены им с улыбкой. — Ну а если серьезно, то кланы возникли не на пустом месте — они были призваны защищать свои земли. Сейчас в этом уже нет необходимости, для этого придуманы другие способы. Хотя чувство семьи — осталось. В Интернете, например, немало сайтов, посвященных истории нашего рода. С их помощью общаются все МакЛауды. Возможно, вы не поверите, но в мире их — огромное количество. И в том случае, если кто-то из нас оказался на чужбине, родственные связи только усилииваются, — сэр Джон немного помолчал, потом добавил: — Здесь, на острове Скай, «вождем» меня называет только один из 80 ныне здравствующих МакЛаудов, а вот приезжающие из-за границы (в этот момент его глаза озарились особым блеском) — все поголовно. Раз в 4 года в замке собираются члены нашего клана со всего мира — а это около 500 человек! Помню, на одну из таких встреч был приглашен музыкальный ансамбль, состоящий из 16 австралийских аборигенов. Во время небольшого перерыва я подошел к ним, чтобы поздороваться и познакомиться. Так вот, оказалось, что 11 из них — МакЛауды! А ведь выглядели все, простите, совершеннейшими дикарями в набедренных повязках… Так что, несмотря на то что все мы можем быть абсолютно разными, мы все равно — один клан, одна семья. И это очень важно, ведь семья (если она, конечно, «нормальная») — это всегда образец того, как надо относиться друг к другу, поскольку хорошие отношения между людьми — это то единственное, что способно останавливать войны. Иначе, — тут сэр Джон сделал загадочную паузу, — мы бы воевали каждый день, а не два раза в месяц, как сейчас…»
На языке так и вертелся предательский вопрос, но сэр МакЛауд невозмутимо продолжал: «Кстати, хочу вам сказать, что я был участником последней войны Британской империи. Знаете, где она происходила? В Кении. И войну ту мы, конечно, проиграли…» Заразившись его нескрываемым сарказмом, мы спросили: «Надеемся, не из-за вас?» Сэр Джон МакЛауд не моргнув глазом парировал: «Не только… Хотя надо признаться, солдатом я был крайне бесполезным».

Дар принцессы Фей

Поскольку гостеприимный хозяин не выказывал никаких признаков недовольства нашим затянувшимся визитом, мы решили выяснить, как на протяжении прошлых столетий складывались отношения различных шотландских кланов. «О, эти отношения можно назвать чередой беспрерывных ссор, — ответил сэр Джон. — МакЛауды, например, постоянно враждовали с МакДональдами. И чтобы хоть как-нибудь примириться, мужчины из рода МакЛаудов брали в жены женщин МакДональдов, но и это не особенно помогало…»
Следующий наш вопрос касался характерных черт, свойственных облику и одеянию Джона МакЛауда — главы клана. «Вас интересует, что отличает меня как вождя? Дайте подумать… Ну, скажем так, если бы я, например, носил шляпу, то имел бы право вставить в нее 3 пера, хотя я шляп не ношу… Что еще? Ах да, герб! У меня есть мой собственный герб — МакЛауда из рода МакЛаудов, использовать который не может никто другой. Хотя, по правде говоря, сегодня от бывших привилегий вождя почти ничего и не осталось, и меня никто особенно и не слушается. Впрочем, и раньше вождь делал в основном то, что велел ему клан. То есть был первым среди равных…»
Когда наш долгий разговор закончился, Джон МакЛауд предложил нам осмотреть замок и главную его святыню — Флаг Фей, с которым связана семейная легенда. Она гласит, что 4-й вождь клана МакЛаудов, Иан, был настолько красив, что мог выбрать себе в жены любую девушку. Но ни одна не трогала его сердце, пока не встретилась ему прекрасная принцесса фей. Они полюбили друг друга и решили соединить свои судьбы. Несмотря на то что принцесса, как и подобает феям, была бессмертной, а Иану рано или поздно суждено было умереть, она принялась уговаривать своего отца — короля волшебных существ — позволить ей выйти за него замуж. Король хоть и крайне неохотно, но дал свое согласие, поставив при этом следующее условие: проведя вместе с Ианом ровно 1 год и 1 день, принцесса должна покинуть своего супруга и вернуться в отчий дом.
После свадьбы влюбленные счастливо прожили в замке Данвеган отмеренный им год, успев порадоваться рождению сына. Когда же настал последний день их совместной жизни, безутешная принцесса, покидая замок, попросила Иана никогда не оставлять мальчика одного — малейший его плач принесет ей страшные мучения.
Печали Иана не было предела, и однажды члены клана, стремясь отвлечь своего вождя от грустных мыслей, организовали праздник, сопровождаемый шумными танцами. В результате про мальчика ненадолго забыли, и он расплакался. Услышав этот плач, принцесса тут же устремилась к сыну и, взяв его на руки, завернула в свою шаль. Мальчик тут же успокоился, и принцесса уложила его в кровать прямо в шали…
Когда сын вождя и принцессы фей вырос, то рассказал отцу о том, что оставленная некогда его матерью шаль — волшебная. Стоит взмахнуть ею трижды, как на помощь МакЛаудам придет несокрушимая армия. С тех пор МакЛауды, превратив эту шаль во флаг, воспользовались ее волшебством лишь дважды. В первый раз, когда отряд их воинов был атакован многократно превосходящим по силе войском МакДональдов, — и небольшой отряд МакЛаудов мгновенно разросся до таких размеров, что МакДональды вынуждены были бежать (наверняка у МакДональдов совсем иная версия этих событий). Во второй — когда необходимо было оживить павший скот, иначе многие из МакЛаудов вряд ли смогли бы пережить одну из самых суровых зим. Во время Второй мировой войны МакЛауды, дабы отразить возможное нападение германского флота, готовы были воспользоваться третьей и последней возможностью, но, к счастью, этого не понадобилось.
…Наконец мы подошли к волшебному флагу. На стене, прикрытый стеклом, висел небольшой кусок материи. «Вот он! — с гордостью произнес Джон Маклауд. — Cуществуют различные версии его происхождения: и легендарная, связанная с историей любви принцессы фей и Иана, и полулегендарная, гласящая о том, что флаг был принесен в эти места одним из наших предков во время крестовых походов — если повнимательней присмотреться, можно увидеть, что небольшое отверстие на полотне зашито кружочком — так было принято зашивать ткань на Востоке… Словом, относиться к нему вы можете как угодно, но для всего клана МакЛаудов флаг этот — символ нашего рода. Я, например, каждый раз, покидая замок, обязательно прощаюсь с ним, а возвращаясь — здороваюсь. Во время войны военные летчики из нашего рода всегда носили с собой фотографию Флага Фей. Он помогал нам всегда, и я уверен, еще не однажды поможет. Кстати, полагаю, что в России дела шли бы гораздо лучше, если бы ее защищал Волшебный Флаг»…

Из глубины веков

Всередине III тысячелетия до н. э. в Шотландии появились первые переселенцы с континента. Они выжигали огромные лесные массивы, чтобы освободить себе землю для возделывания и скотоводства. Именно этим людям в наибольшей степени Шотландия обязана своими пустынными ландшафтами.
Следующая волна поселенцев построила большое количество загадочных каменных кругов до сих не очень ясного назначения. Одни считают, что это — храмы, другие — что обсерватории. Cуществует и множество второстепенных версий. Строились загадочные шотландские круги так же, как и легендарный Стоунхендж в Англии, — камни приносились издалека, хотя опять же непонятно, каким образом. Всего подобных сооружений в Шотландии сохранилось 30.
От бронзового века стране достались земляные укрепления, относящиеся примерно к 1000 году до н.э. Необходимость в их строительстве была вызвана вспыхнувшими межродовыми конфликтами — люди начали обзаводиться домами, хозяйством, скотом, а в их жизнь вошло новое мощное оружие из бронзы. Поэтому нажитое имущество приходилось постоянно охранять от покушений и набегов.
Около 400 года до н. э. на Шотландию обрушилась волна новых переселенцев — кельтов, принесших с собой железо. Как говорил когда-то Уинстон Черчилль: «Люди, вооруженные железом, вторглись в Британию и убили людей бронзы». Лучше и не скажешь… Кельты соорудили сотни укрепленных башен, достигавших порой высоты до 12 метров. Построены они были из камня, без применения каких бы то ни было скрепляющих веществ.
Как известно, письменных источников с тех времен до нас не дошло. Первые документальные свидетельства относятся к эпохе завоевательных походов римлян, к 55 году до н. э., когда в Британию впервые вторгся Юлий Цезарь, застав на территории современной Шотландии беспрерывно воюющие друг с другом родовые кланы. Местных жителей римляне нарекли пиктами, то есть «крашеными», — за их привычку покрывать себя татуировками.
Масштабное завоевание Британии римляне начали в 43 году. К 80 году римский командующий Агрикола начал вторжение на север страны, разбив шотландские племена и построив большое количество фортов. Впрочем, начатое было строительство огромного военного укрепления, рассчитанного на 5 000 воинов, римляне остановили. Вместо него в 123 году император Адриан возвел знаменитый вал, вошедший в историю как Адрианов, дабы отгородиться от северных племен. Таким образом появилась «физическая» граница, поделившая Британию на Север и Юг. Вал этот, построенный, как и все, к чему приложили руку римляне, на совесть, сохранился до наших дней. По прошествии 20 лет римляне, продвинувшись еще дальше на север, возвели между реками Клайд и Форт еще один вал — Антонинов, но этот рубеж им оказалось удержать уже не под силу, и они, отказавшись от дальнейших завоеваний, вынуждены были перейти к политике сдерживания.
К 450 году, моменту, когда завоеватели покинули Шотландию, на ее территории помимо пиктов жили бритты, на западном побережье — скотты (они и дали впоследствии название стране), а на востоке обосновался германский народ англы. Любопытно, что нынешние западные шотландцы, помнящие все это до сих пор, убеждены, что жители Эдинбурга — пришлые англы. Стоит добавить, что северные острова страны начиная с 800 года в основном были заняты норвежцами. В бесконечных сражениях друг с другом эти народы провели несколько столетий. И только в XI веке было образовано Шотландское королевство.

Символ независимости

Разноцветная шерстяная клетчатая ткань тартан — не только опознавательный знак для всех шотландских родов, поскольку у каждого из них он свой, но и многовековой символ Шотландии. Но был в истории тартана «черный» период — на протяжении целых 35 лет (с 1746 по 1781 год) он был запрещен.
Акт Разоружения 1746 года (после подавления англичанами восстания якобитов) ударил в самое сердце горцев. Вожди кланов были поставлены перед тяжелейшим выбором — либо принять английское законодательство, либо отказаться от своих земель. У них было отнято право судить своих подданных, им запрещалось носить оружие. Помимо этого, запрету подверглось и ношение одежды из тартана, в том числе и юбкикилта. «Ни мужчина, ни мальчик не имеет права носить под любым предлогом… плед, килт, ремни на плече или любую другую часть горского гардероба. Запрещается использовать тартан для производства пледов и верхней одежды». Легендарные шотландские волынки также были запрещены — как «инструменты войны».
Наказания за ослушание были суровыми — за первое нарушение полагалось 6-месячное тюремное заключение, за второе — депортация в колонии сроком на 7 лет. Власти всеми силами старались поддерживать исполнение своих указов, но добиться этого было очень непросто. Тартан, превратившись в символ независимости, прочно вошел в моду среди аристократов. И даже лояльные властям шотландские лорды щеголяли в тартане невзирая ни на какие запреты. Власти, все более осознавая тщету своих усилий, предпочитали не обращать на это внимания. И в конце концов запрет был отменен.
Сейчас различных тартанов становится все больше и больше. Это, конечно, вносит изрядную путаницу в некогда строгую систему. Существует, например, свой тартан у итальянцев, живущих в Шотландии, есть также тартан сикхов. Изобретение новых цветовых и графических решений приурочивается практически к каждому сколько-нибудь значимому событию — к юбилею королевы, к возвращению в Шотландию королевских регалий, к Олимпийским играм, к Новому году, как это было в 2000-м, в память о принцессе Диане или в память об эпохе антарктических исследований… Существуют и более экзотические варианты, например тартан Мадонна, созданный в честь бракосочетания знаменитой певицы с Гаем Ричи, церемония которого проходила в одном из шотландских замков. Потом, правда, этот тартан был переименован и назван Романтическая Шотландия.
Практически все шотландские спортивные клубы имеют свои расцветки. Служба «Скорой помощи» также недавно получила свой тартан. Список этот можно продолжать до бесконечности, поскольку тартаны разрешены и для коммерческого использования — например, различными производящими компаниями, отелями, кораблями и прочая, прочая, прочая.

Наследник дурной славы

Один наш знакомый, настоящий шотландец Джимми, которого мы засыпали вопросами об особенностях шотландского характера, с оттенком нескрываемой мстительности в голосе произнес: «Есть у нас лорд по фамилии Сазерленд. Так вот, спросите у него о «чистках» XIX века. Не скрою, мне было бы очень интересно узнать, что он ответит в свое оправдание…»
Сообразив, что упомянутые им события происходили не менее полутора столетий назад, мы озадаченно спросили: «Но не мог же он руководить этими «чистками»?» — «Да, действительно, — ответил Джимми, — об этом я как-то не подумал, но вы все равно спросите».
Алистар Сазерленд, лорд Стратнэйвер, сын графини Сазерлендской (она сейчас редко принимает гостей), встретил нас в холле своего замка, расположенного в Хайлендзе (Горная Шотландия). Нам он показался человеком крупным, хотя, возможно, это был эффект окружающей обстановки. Замок, выстроенный в стиле французского шато, был огромен. Не менее внушительным по размеру было и высившееся на холме скульптурное изваяние, изображавшее первого герцога Сазерленда, которое мы увидели при подъезде к замку. Его силуэт на фоне серого неба произвел на нас неизгладимое впечатление. В XIX столетии именно он был одним из вдохновителей печально знаменитых «чисток», о которых в Шотландии до сих пор сохранилась недобрая память. Более того, местный полицейский поведал нам, что подъезды к этому монументу просто перекрыты — из-за постоянной угрозы его взрыва. Надпись «ОТ БЛАГОДАРНЫХ ПОДДАННЫХ», выбитую на нем, многие поколения местных жителей считали и продолжают считать не чем иным, как издевательством над историей их страны.
...«Чистки» в Хайлендзе были вызваны несколькими причинами. После того как в XVIII столетии кланам было запрещено иметь свои армии, их вожди уже не были заинтересованы в количестве подданных. Кроме того, благодаря появлению и широкому распространению картофеля существенно улучшилось качество жизни и как следствие выросло население (в 1755 году в Хайлендзе жили 115 тысяч человек, в 1801-м —154, а в 1831-м — 201). С 1810 года стали падать цены на мясо и рыбу, а с 1815-го, после окончания Наполеоновских войн, это падение приобрело угрожающие размеры. Единственным надежным источником дохода стала овечья шерсть. Землевладельцам требовалось как можно больше пространства, а, следовательно, от мелких земельных наделов их подданных необходимо было избавляться. Тут-то они и взялись за «чистки» своих земель — нужно было как можно быстрее решить проблему выживания «лишних» людей.
Вожди кланов всячески подталкивали своих подданных к эмиграции — тысячи уехали в Америку. Оставшиеся держались из последних сил, но делать это становилось все труднее — доходы неуклонно сокращались. Самые масштабные «чистки», с 1807 по 1821 год, происходили в имении графини Сазерлендской. Сазерленды владели колоссальным количеством земли — более 1 миллиона акров, причем не только в Шотландии, но и в Англии. Количество выжитых ими со своих земель с точностью установить так и не удалось. Одни утверждают, что оно составило порядка 15 тысяч человек, другие утверждают, что только за 3 года (с 1818-го по 1821-й) насиженные места покинули 700 семей. В любом случае, для того времени цифры эти были огромными. Другие землевладельцы, конечно, тоже не дремали, подобные «чистки» продолжались во многих владениях на протяжении почти всего XIX столетия. В одном только 1846 году после обрушившегося на Хайлендз голода покинуть родину вынуждены были десятки тысяч людей. Однако именно Сазерленды — с масштабами их владений и методами выживания неугодных — остались в памяти у потомков.
Историки до сих пор не могут сойтись во мнении — положительно или отрицательно сказались эти «чистки» на развитии страны. А вот у обычных людей никаких сомнений по этому поводу нет — они твердо знают, что ничего хорошего в этом не было.
Любопытно, что вдохновителем этой идеи был либерально настроенный и прогрессивно мыслящий человек — лорд Стаффорд, конечно же, англичанин… Женившись на графине Сазерлендской, он добавил к ее бескрайним владениям в Шотландии свои — в Англии, не говоря уж об огромных деньгах. Оказавшись в Хайлендзе, просвещенный лорд пришел в ужас от вопиющей архаичности уклада жизни населявших его людей и решил «сделать им хорошо». Начав политику переселения жителей Хайлендза на новые места, будущий Первый герцог Сазерлендский (этот титул он получил в 1833 году) физически разрушил прежний уклад жизни горцев.
«Как многие реформаторы, он хотел посвятить свою жизнь и состояние тому, чтобы заставить других людей сделать то, чему они отчаянно сопротивлялись. При этом он верил в то, что все это делается для их же блага» — так писали о нем современники. Сегодня именно его статуя возвышается над окрестностями Хайлендза.

Шотландское шато

...Итак, Алистар Сазерленд, лорд Стратнэйвер, как уже было упомянуто, гостеприимно встретил нас в своем замке. В прихожей уютно горел камин, и тут же сплошным потоком мимо нас текли все те же любопытные туристы.
«Очень приятно! Я рад, что нами интересуются в России, мы тоже весьма в вас заинтересованы, — любезно приветствовал нас хозяин. — Пройдемте… Сначала я покажу вам сад и замок снаружи, а затем изнутри».
Мы вышли на широкую балюстраду, и тут началось наше знакомство с замком Сазерлендов. Хозяин охотно взял на себя роль гида.
«Как видите, наш замок представляет собой копию французского шато. У нас сохранились и башни XIII века — кстати, одна из них недавно начала падать (раньше совсем не умели строить), — впрочем, мы быстро исправили это недоразумение. Но свой современный вид замок приобрел в XIX веке. Мы в то время были невероятно богаты… У нас сохранился план перестройки, на котором был обозначен еще один новый флигель из 100 комнат, но он прямо там был перечеркнут красным карандашом. Видимо, потому что комнат в замке и так было 286…
Посмотрите вниз — здесь вы можете видеть сады, созданные в итальянском и французском стилях. Моя мечта — разбить еще сад из овощей. Как вы думаете, туристы из России смогут мне в этом помочь?» — с улыбкой поинтересовался он.
Мы с готовностью закивали головами. Все-таки приятно думать, что российские туристы своей платой за входной билет в замок могли бы помочь английскому лорду разбить овощной сад….
«Я очень люблю сады и часто путешествую по Европе в поисках новых растений. Однажды я вез из Италии очень редкое, как мне было сказано, и потому очень дорогое растение. Пакет, в котором оно плавало, я всю дорогу не выпускал из рук. Опустив его дома в фонтан, я долго восхищался этим редчайшим экземпляром, показывал его всем своим гостям. А потом узнал, что в соседнем Инвернессе такой «экзотики» полным-полно, причем всего за 1 фунт. Ох, уж эти итальянцы… Впрочем, мне все равно приятно».
В этот момент в саду у крепостной стены мы заметили большое оживление. «А это соколиная охота, — объяснил хозяин. — Относительно новое наше увлечение, мы начали ею заниматься лет 5—6 назад. Хищные птицы разных пород показывают посетителям свои феноменальные способности к охоте. Правда, из-за них нам пришлось перестрелять в парке всех кроликов — на них птицы начали охотиться по-настоящему, а упавший кому-нибудь на голову окровавленный кролик производил на зрителей не самое приятное впечатление. Радовались одни только итальянцы… Пойдемте в дом, ужасная погода, не правда ли?»
Мы поняли, что экскурсия закончена и пора возвращаться под своды огромного замка. Внешне он производит очень сильное впечатление. Особым же предметом гордости его владельцев является тот факт, что спроектирован он был в свое время сэром Чарлзом Бэрри — автором проекта здания лондонского парламента.
Тем временем наша беседа продолжалась. «А ощущаете ли вы на себе груз истории вашего рода?» — спросили мы, памятуя о словах того самого Джимми, который посоветовал нам встретиться с Сазерлендом.
«Ох, я стараюсь не думать об этом. В былые времена друзья и враги менялись чуть ли не каждый день… Мои предки всегда поддерживали действия правительств против повстанцев — и в 1715-м, и в 1745 годах (для шотландцев эти даты священны по прямо противоположным причинам. — Прим. авт.). И я не осуждаю правительство — ведь с конца XVII по середину XVIII века горцы трижды спускались с гор в попытке покорить Англию. Как же тут осудишь?..
Но потом мои предки породнились с баснословно богатыми людьми и после этого приняли целый ряд ужасных как экономических, так и политических решений. Все продаваемое ими приносило сплошные убытки. Пресловутые «чистки», устроенные ими, обернулись полнейшим провалом, люди были изгнаны с родных мест. Словом, мои предки устроили страшный кавардак и потратили кучу денег. Поэтому я не чувствую себя связанным с этим».
«А сохранились ли в замке какиенибудь святыни вашего рода… и есть ли у вас, например, волшебный флаг?»
«Святыни?.. Знаете, мои предки хотели, чтобы все было красиво — изысканное убранство комнат, картины лучших мастеров, добротная мебель, роскошная посуда… Вот, посмотрите, в этом зале все осталось таким же, как и сто с лишним лет назад. Только все это— ни в коем случае не музей. Здесь мы встречаемся, справляем праздники. Бывает, конечно, что разные люди арендуют для своих приемов и вечеринок наш замок. Но… Вся разница между обычным моим днем и днем посещений замка посторонними — вот в этой веревочке». Он указал на веревку, отделяющую посетителей от ценной мебели зала. «Снял ее, и все — ты уже в своем, обычном доме».
И тут наш собеседник вдруг встрепенулся. «О, вспомнил! Конечно же, у нас есть флаг! Но только военный — 93-го отряда, которым командовал мой предок. Пойдемте, покажу». Мы проследовали за хозяином и начали осмотр реликвий. «Вот, смотрите, нашивки на флаге — это мы воевали с американцами, хотя и совершенно безуспешно. Затем еще с индусами, во время восстания сипаев, тогда нам сначала пришлось отступить, но потом мы всетаки победили. Вы не поверите, но главная битва, где мои предки сумели прославиться, — это битва при Балаклаве, а вот и главная нашивка — за Балаклаву. Тогда мы выстроились в шеренги и отбили очень мощную атаку русских под Севастополем. Этот флаг мы храним под стеклом, в противном случае он совсем рассыплется. Есть у нас, кстати, и несколько русских орденов».
Следующий наш вопрос был чисто практическим — нам хотелось узнать, насколько трудно поддерживать в порядке такое громадное поместье.
«Знаете, с замком нам очень повезло. У нас нет таких проблем, как у других, потому что нам «помог» пожар. В 1915 году сгорело все, что только могло сгореть, и замок пришлось отреставрировать заново. Единственная наша забота — это свинцовая крыша. В среднем она «живет» 120 лет. Простой подсчет показывает, что неприятности нас могут ожидать лет через 20. Казалось бы, еще не скоро, но ремонт настолько дорог, что мы уже сейчас начали откладывать деньги на тот черный день».
«А как же вы себя здесь ощущаете?» — это был наш последний вопрос. «Как на сцене, как будто меня замкнуло внутри одной пьесы. Но вы поймите меня правильно, это, скорее, комедия, чем трагедия. И мне это нравится. Это шоу-бизнес, чистой воды шоу-бизнес. Причем пьеса эта пользуется успехом — ежегодно нас посещает около 70 тысяч человек. Скажите, какой театр может похвастаться тем же?..»
Когда мы прощались, Алистар Сазерленд сказал: «Моя жена сейчас встречает одну девочку, победившую в передаче «Исполнение желаний». Эта девочка смертельно больна, и ей организуют поездку по стране. Одним из ее желаний было посещение нашего замка. Такое с нами впервые, и мы даже не знаем, как себя вести… Так вот, если вы вдруг встретитесь, пожалуйста, не фотографируйте ее — все-таки это очень личное дело»…

Источник

 Компания "Арт Колор Групп" предлагает Вам услуги по прямой полноцветной печати на ПВХ с высоким разрешением, кроме того Вы сможете заказать у нас любой вид полиграфии, печать на коже, изготовление и размещение наружной рекламы, а так же демонтаж рекламных площадей любой сложности.

Обитаемый остров

В конце XVIII века российский император Павел I выстроил в центре Петербурга новую резеденцию — Михайловский замок — и назвал ее загородной. В конце ХХ века немецкий бизнесмен Карл-Генрих Мюллер купил на окраине города Ноиса (под Дюссельдорфом) усадьбу и объявил ее островом. Место это именовалось Хомбройх. Поэтому, когда здесь появился музей, он стал называться Insel Hombroich — «Остров Хомбройх»

«Инзель Хомбройх» расположился в пойме речушки Эрфт, распадающейся в этом месте на несколько рукавов, точнее было бы сказать ручейков. Когда смотришь на карту, видно, что старый дом вместе с приусадебным участком, первоначально купленные Мюллером, действительно находятся на острове. Впрочем, что это за остров, когда водную преграду, отделяющую от «материка», можно преодолеть по перекинутому бревну, а где-то и просто перешагнуть? Однако отдадим должное Карлу-Генриху Мюллеру — он не пытался воспользоваться сделанной природой «подставкой», а говорил иное: «Это — остров в метафорическом смысле, потому что здесь все происходит не так, как в обыденной жизни».

Выращенный музей

Ступив на территорию музея, и впрямь попадаешь на остров уединения. Усыпанная серой щебенкой дорожка, извиваясь, ведет через луг, заросший полевыми цветами и травами. По сторонам виднеются заболоченные участки поймы, группы деревьев, кустарник, маленькие озерца с утками и лебедями. Тишина, людей почти не видно, только щебечут птицы. На первый взгляд — обычный деревенский пейзаж. Хотя нет. Слишком уж все красиво! Слишком продуман, сценически выстроен этот неприхотливый сельский вид. Поляна лопухов, какие встречаются на любом пустыре, за ними, на берегу ручья, плакучая ива — крупные круглые листья и мелкие вытянутые, но и у тех, и у других серебристая подложка. Они скомпонованы не менее продуманно, чем на живописном полотне. Облетевшие лепестки яблони покрывают воду пруда розовым ковром, причудливо сплетаются в один куст три разных сорта сирени.
Это не дикая природа, это — пейзаж, созданный рукой художника. У окрестных жителей можно узнать, что четверть века назад на месте «Инзель Хомбройх» была заброшенная сельскохозяйственная пустошь. Лишь старый усадебный дом окружали деревья. А все, что мы видим сегодня, начиная с озер, которые и не озера вовсе, а специально выкопанные пруды, — творение ландшафтного архитектора Бернхарда Корте. Земельный участок был куплен Мюллером в 1982 году, музей открылся в 1987-м. В течение 5 лет «Инзель Хомбройх» «растили» для публики.
«Садовник» Бернхард Корте продумал и рассчитал еще один эффект. Выстроенная им природная среда «интерьерна». В парке почти нет далевых видов, посетитель переходит из одного замкнутого пространства в другое. Отсюда возникает то самое удивительное чувство уединения, хотя музей не назовешь малопосещаемым: за сезон он принимает 65—70 тысяч гостей. В позапрошлом году, когда «Инзель Хомбройх» отмечал 20-летие со дня основания, журналисты спросили у Карла-Генриха Мюллера, может ли он подвести итог прошедшим годам, сбылось ли то, чего хотели создатели музея. Ответ отца-основателя был краток: «Нельзя подвести никакие итоги, так как мы сами не знали, чего хотели. Просто «Инзель Хомбройх» рос, как все в жизни растет. Иногда более удачно, иногда менее. Как живое существо».

Хорошо подготовленные экспромты

В парке 12 павильонов. Их расположение — тоже часть сценария хитроумного Корте: павильонов много, но одномоментно посетитель может видеть только один из них. Постройка открывается вашему взору внезапно, после очередного поворота дорожки. Большинство павильонов выстроено из темного голландского кирпича. Причем не нового, а старого — от разобранных построек, со следами времени, сложной игрой цвета и фактур. Формы же зданий предельно просты и лаконичны — состыкованные кубы, параллелепипеды, цилиндры с плоскими стеклянными крышами и большими окнами. Первым на пути оказывается павильон «Башня». Он не имеет окон, только четыре двери, расположенные по осям сооружения. Все они гостеприимно распахнуты, но павильон… пуст. И не оттого, что владельцам музея нечего показать. Пустота — часть авторского замысла. Ослепительно белые стены внутреннего зала, пронизанные потоками льющегося сверху света, и заросший английский парк, видимый через распахнутые двери, а снаружи — стрекотание кузнечиков и шелест травы. Возникает интересный эффект. Пока находишься на открытом воздухе, павильон воспринимается как рукотворный объем, помещенный в природную среду. Что-то вроде садово-парковой скульптуры. Недаром создатель музейных павильонов Эрвин Хеерих по образованию скульптор. Но когда попадаешь внутрь, объем и пространство словно меняются местами: в объект экспозиционного показа превращается парк, обрамленный, как картина, дверным проемом.
Еще более эффектен «Павильон Граубнера», представляющий собой два состыкованных цилиндра — кирпичный и стеклянный. Когда я прочел название павильона на плане музея, то ни на секунду не усомнился, что увижу там живописные панно, написанные приятелем Мюллера — дюссельдорфским абстракционистом Готардом Граубнером. Ничуть не бывало. «Павильон Граубнера» также пуст, но зрительные ощущения здесь оказываются иными, чем в «Башне». Если в «Башне» ты обозревал «картины» парка, то, войдя в стеклянный стакан «Павильона Граубнера», видишь круговую панораму. Парк для разнообразия в этом месте становится французским — регулярным, с аккуратно подстриженными боскетами. При взгляде снаружи возникает эффект витрины, где случайный посетитель выступает в роли экспоната, помещенного в сад и накрытого стеклянным колпаком.
Почему павильон назван именем Готарда Граубнера? Возможно, потому, что архитектура здания в чем-то созвучна его творчеству. «Для меня, — говорит живописец, — подход к созданию пространственной ситуации сопоставим с подходом к созданию картины». Впрочем, эти слова можно отнести ко всему музею «Инзель Хомбройх». И еще одна любопытная деталь. «Башня» и «Павильон Граубнера» не имеют электрического освещения. В наше время подобное стремление к первозданности выглядит несколько эксцентричным, но создателям музея нельзя отказать в последовательности: законы экспонирования в данном случае требуют только естественного света.

Без этикеток

И все-таки большинство павильонов используется вполне традиционно: в них выставлены произведения искусства. Свою коллекцию Карл-Генрих Мюллер начал собирать в конце 1960-х годов. Она очень разнородна и в полной мере отражает вкус владельца. В собрании есть древняя восточная скульптура и африканские маски, конструктивистская мебель и объекты дадаистов, рисунки Климта и акварели Сезанна, мобили Колдера и скульптуры Бранкузи, а также множество геометрической абстракции второй половины XX века. Кстати, консультантом Мюллера по современному искусству, помогавшим ему пополнять коллекцию, был Готард Граубнер.
В начале 1980-х, когда фирма «Мюллер интернэшнл», занимающаяся торговлей недвижимостью, стала одной из крупнейших в Германии, Мюллер придумал свой музей. На вопросы журналистов, как ему это пришло в голову, бизнесмен отвечал: «Если у кого-то есть коллекция, рано или поздно он спрашивает себя: неужели нельзя найти ей лучшее применение, чем просто украсить стены своего дома или офиса?» Эти слова похожи на правду, но в них не вся правда. Мюллер не просто строил помещения для размещения картин, он создавал музей. Причем совершенно особый по духу и принципам показа искусства.
В ослепительно белых интерьерах все перемешано: индийская скульптура соседствует с полотнами Фрэнсиса Пикабиа, офорты Рембрандта — с рисунками Анри Матисса, китайская керамика — с объектами Ива Кляйна. И ни одной этикетки ни под одним произведением! Даже для меня, человека с искусствоведческим образованием, разобраться кто есть кто было непростой задачей. Планы экспозиционных павильонов причудливы, залы не нумерованы, в них легко заблудиться, на что, похоже, и был расчет, судя по названиям — «Улитка», «Лабиринт». Однако и здесь Мюллер непоследователен: создавая умопомрачительный винегрет из эпох и стилей, он одновременно вынес в отдельную «оранжерею» часть коллекции кхмерской скульптуры и построил две галереи для произведений своих друзей-соратников — Эрвина Хеериха и Норберта Тадеуша.
Можно предположить, что чудак-коллекционер не экспонирует собрание, а использует его как строительный материал для собственного произведения, именуемого музеем. Впрочем, ничего подобного Мюллер никогда не говорил. Он вообще долгое время воздерживался от комментариев по поводу своего замысла, полностью передав дискуссионную площадку в руки соратников и противников. А последних, не сомневайтесь, было немало, особенно в первые годы существования музея. Вокруг бушевали споры, а Мюллер в течение 20 лет уклонялся от общения с прессой, на прямые вопросы отвечал односложно и крайне невнятно, а информацию о музейных мероприятиях распространял в основном через знакомых.
К 20-летию своего детища (2002 год) Мюллер разговорился: начал давать интервью и публиковать собственные статьи про «Инзель Хомбройх». Но и здесь не внес особой ясности. Его тексты напоминают стихотворения в прозе, где автор пишет об острове как о Прекрасной Даме (в немецком языке слово «остров» женского рода):
Она рождает, скрепляет, поддерживает, служит и реализует
Она не должна, но может
Она не «или — или», но «и — и»
Она ежедневно бросает вызов каждому
Она не мужчина и ведет охоту на накопительство, власть и публичность…
Ну что тут скажешь? Вместо того чтобы хоть что-то объяснить, Карл-Генрих продолжал творчески самовыражаться.
Как известно, новое — это хорошо забытое старое. При всей кажущейся инновационности действий Мюллера в них слышны отголоски давних споров о природе музея. На теоретическом уровне существуют две модели музея: просветительская и гедонистическая. Первая направлена на обучение и воспитание зрителя, вторая ориентирована на медитацию и эстетическое наслаждение. На практике большинство музеев являют собой компромисс между этими системами взглядов. Хотя чисто просветительские музеи встречаются: например, учебные музеи кафедр и факультетов в крупных университетах. А вот гедонистическая модель реализуется исключительно редко. «Инзель Хомбройх» — одно из таких исключений… И, пожалуй, самое радикальное.
Искусство в коллекции Мюллера анонимно, как анонимны луга и поля, его окружающие. Зрителю дано просто созерцать, любое знание в таком контексте кажется обременительным. Картины лишены этикеток не потому, что вас хотят заставить отгадывать загадки, а потому что в рамках гедонистической концепции аннотации не нужны. Это произведение прекрасно, так не все ли равно, кто его автор? И какая разница, нарисовано ли оно или это вид через открытую дверь? Смотри, слушай пение птиц и журчание воды… Очень скоро вся эта игра затягивает, и ты начисто забываешь о том, что в музее положены этикетки.

Жилой музей

Если «Павильон Граубнера» удивлял отсутствием произведений Граубнера, то «Дом Анатоля» полностью оправдывает ожидания. Известный персонаж дюссельдорфской артсцены 1970-х скульптор Анатоль Херцфельд — бывший полицейский, ученик прославленного Йозефа Бойса и большой оригинал — буквально наводнил парк своими творениями из камня и металла. По мере приближения к «Дому» число скульптур на квадратный метр заметно возрастает. А подойдя к «Дому Анатоля Херцфельда», вы обнаруживаете самого Анатоля Херцфельда — вполне живого и даже занятого каким-нибудь делом. В моем случае он сидел перед домом и пил чай. Оказывается, дом Анатоля — не название павильона, а реальный жилой дом скульптора.
В этой связи позволю себе маленькое лирическое отступление. Я сам много лет был сотрудником музея. И на вопрос: «Где Вы работаете?», нередко задаваемый при знакомстве, я на законном основании отвечал: «В Третьяковской галерее». Частенько на это собеседник понимающе кивал: «Так Вы художник!» Складывалось впечатление, что, по мнению большинства граждан, художники работают в музеях. А возможно, там и живут… Это представление о музейной жизни всегда казалось мне весьма далеким от реальности, и я никак не предполагал, что увижу нечто подобное в натуре. Но, как говорится: «Век живи…»
На территории «Инзель Хомбройх» есть несколько зданий, где постоянно живут и работают художники и поэты. Некоторые из них поселились там сразу после приобретения Мюллером участка. Бывший амбар перестроен Эрвином Хеерихом в помещение для выставок и музыкальных концертов. Фестивали современной музыки, так же как и литературные чтения, — еще одна составляющая жизни музея. В качестве дома творчества используется Розовый дом — первоначальное усадебное здание, построенное в 1816 году. В отличие от бывшего полицейского Анатоля, который любит в хорошую погоду выйти из домика и произнести какую-нибудь сентенцию или поработать на глазах у всех, обитатели ателье и Розового дома не стремятся общаться с посетителями и переносить свои творческие лаборатории в публичное пространство. Такое в «Инзель Хомбройх» тоже возможно: здесь каждый живет и творит, как ему хочется. Но присутствие всех этих людей ощущается…

В поисках утраченной простоты

Своего апогея идея наслаждения простотой достигает в бесплатном музейном кафе. Его меню есть смысл привести полностью: картофель в мундире, смальц (топленое сало с жареным луком), крутые яйца, традиционное немецкое яблочное пюре, крестьянский хлеб с семечками и изюмом, вода, чай, кофе. То есть самая неприхотливая, натуральная пища. Однако после многочасовой прогулки вся эта снедь поедается с громадным удовольствием. Вообще, если парк и павильоны «Инзель Хомбройх» кажутся пустыми, то в кафе жизнь бьет ключом. Часть посетителей явно начинает знакомство с прекрасным именно отсюда. Можно заглянуть в кафе и в середине маршрута, оно находится в самом центре музейной территории. Возможно, такое местоположение — тоже форма проявления гедонистических идей Мюллера. И надо заметить, не самая плохая…

Арт-конверсия

Кульминационной точкой развития «Инзель Хомбройх» стал 1995 год, когда была куплена и присоединена к музею заброшенная территория бывшей ракетной базы НАТО (закрытой в 1989 году). Тем самым экологичный проект Мюллера приобрел еще и антимилитаристский характер.
В блестящих дюралевых ангарах и высокой дозорной башне расположились поэтические лаборатории и художественные мастерские. Территория украсилась скульптурами, среди которых выделяется как минимум размером 14-метровое творение Эдуардо Чиллиды. Было выстроено новое здание Международного института биофизики, выросли коттеджи для архитекторов и художников и, наконец, по проекту японца Тадао Андо построено великолепное здание Фонда Ланген. Летом 2004 года в нем откроется музей, где разместится художественное собрание семьи Ланген (модернизм и японское искусство).
Все вместе это называется «Культурно-рабочее пространство «Инзель Хомбройх». Когда Мюллер впервые отправился осмотреть купленную им ракетную базу, у бывшего КПП его встретил огромный плакат со словами «Внимание! Охраняемая военная зона!» и длинным перечнем того, чего нельзя делать за 50 м от ограды, за 100 м от ограды, и категорическим запретом на фотографирование и «любую другую съемку». Как ни странно, именно этот плакат, вошедший позднее во все буклеты и каталоги «Инзель Хомбройх», заложил концептуальные основы развития территории. Теперь на ракетной базе разрешено все. Главный принцип здесь — открытость, поэтому доступ на базу круглосуточный, нет никаких часов работы. Это место, в которое человек может прийти в любое время, чтобы творить. Мюллер называет эту концепцию «культурной лабораторией».
И еще одна показательная деталь. Понятно, что легче всего было бы отнестись к присоединенной территории просто как к земельному участку с несколькими постройками. Мало ли что тут было раньше — перепахать и забыть! Но не таков Мюллер. Он и его «команда» работали с попавшим к ним в руки материалом в постмодернистском духе: радикально изменив смыслы, они сохранили и постоянно обыгрывают военную топонимику. Похоже, все получают отдельное удовольствие от того, что официальный адрес Музея Ланген: «Ракетная база Хомбройх, д. 1». Конечно, в основе здесь лежит программная установка: мы не хотим делать вид, что никогда не бряцали оружием и всегда были миротворцами, мы не будем писать свою историю заново. Мы проведем «арт-конверсию». Наш девиз: «Вместо работы на войну, работа на культуру!»

Самопознание духа

Карл-Генрих Мюллер — фигура уникальная. Конечно, Европа знавала и коллекционеров-фанатов, способных отдать последнее для пополнения собрания, и меценатов, именами которых названы музеи крупных городов. Но, к примеру, Музей Людвига в Кельне и Музей Леопольда в Вене, где разместились их собрания, были построены не Людвигом и Леопольдом, а городскими властями. Собрать коллекцию, выстроить для нее музейное здание и, «обвязав ленточкой», подарить городу — это скорее по-американски, чем по-европейски. Но Мюллер не укладывается и в американские стереотипы. Его явно интересует не создание имиджа, а чистая идея (в духе немецкой классической философии). В отличие от американских донаторов, чьи имена в бронзе и мраморе красуются на каждой стенке облагодетельствованных ими музеев, имя Мюллера не упомянуто даже в буклете для посетителей (не говоря уже о полном отсутствии табличек). Необычно и то, что Мюллер создавал «Инзель Хомбройх» не на прибыли. Он отошел от риэлтерской деятельности и вложил весь свой капитал в расширение острова.
В 1996 году деньги кончились… Тут-то и наступил момент преподнести подарок родной стране. Неунывающий Мюллер организовал общественно-некоммерческий фонд «Инзель Хомбройх» (владельцами которого являются Земля Северный Рейн-Вестфалия, город Нойс и округ Нойс), а сам остался председателем Попечительского совета Фонда, главным генератором идей и двигателем всех начинаний.
Говорят, что у Мюллера только один приличный костюм, что он занимается китайской гимнастикой и медитацией, никогда не читает газет и не смотрит телевизор. Но дела ведет очень грамотно — вокруг музея стоят постоянный стон и причитания, что денег нет, что «Земля» поддерживает его последний год, что не сегодня завтра общественность лишится своего «земного рая», а тем временем в парке идут необходимые работы, на «Ракетной базе» бодро крутится строительная техника, а к уже имеющейся коллекции вот-вот присоединится собрание семьи Ланген. Кроме того, фонд «Инзель Хомбройх» выдает стипендии литераторам (на это средств почему-то хватает).
«Инзель Хомбройх» нарушает все возможные правила и установления. Роскошный парк не является заповедником. В музее нет охраны и не соблюдается температурно-влажностный режим. Экспозиции представляют собой невообразимый салат из кхмерской скульптуры, персидских терракот, китайских бронз эпохи Мин, произведений Матисса, Арпа, Бранкузи и современных дюссельдорфских художников. Музей не стремится увеличивать число посетителей и публикует материалы о себе исключительно на немецком языке. Но при этом продолжает дружить с художниками, приглашать авангардных поэтов, устраивать замечательные концерты, фестивали и спектакли.
В апреле 2004 года известный американский журнал «Art News» поместил подборку материалов с интригующим названием «10 супермузеев, о которых вы ничего не слышали». Одним из десяти оказался «Инзель Хомбройх».

Источник

 Компания "Арт Колор Групп" предлагает Вам услуги по прямой полноцветной печати на ПВХ с высоким разрешением, кроме того Вы сможете заказать у нас любой вид полиграфии, печать на коже, изготовление и размещение наружной рекламы, а так же демонтаж рекламных площадей любой сложности.

Магия пасторали

Для историков и археологов французский регион Лангедок-Руссильон представляется землей обетованной: здесь была обнаружена древнейшая в Европе стоянка homo erectus (человека прямоходящего), здесь на протяжении двух тысячелетий окситанцы Лангедока и каталонцы Руссильона боролись с римлянами, вестготами и маврами, из этих мест вышли катары, считавшие дьявола творцом Земли. Для любознательного путешественника все эти факты, без сомнения, интересны, равно как и то, в какой цвет красит стены Каркасона луч уходящего солнца.

Полет от Москвы до Парижа растворяется в полусне, словно чуть умираешь, словно проваливаешься в серое пространство между мирами. Потом неожиданно и тяжко наваливается аэропорт «Шарль де Голль», путаный, крученый, раскиданный по пространствам, небрежно помеченный цифрами, буквами и подбуквицами. Вокруг снуют одетые в светлое аккуратные люди. Бесшумно змеятся эскалаторы, и прозрачные двери распахиваются пугающе внезапно. Улыбчивые служащие аэропорта упорно не желают понимать ломаный английский. Это уже Франция — говорит ум, но сердце пока настороженно молчит. И тут ты совершенно неожиданно понимаешь, что мы, русские, — те же французы, только в темных одеждах, скупее улыбающиеся, менее вежливые и реже говорящие друг другу приятные слова…

Монпелье

Ночь в Монпелье наполнена пряными ароматами и тропическим стрекотом. За гостиницей неустанно бормочет водопад. Среди канала бьет высокий фонтан и беспечные лебеди белыми кочками дремлют у берегов. Наутро, позавтракав «не по-русски» — салатом из фруктов в йогурте, стаканом сока и традиционным круассаном, решаю прогуляться по сонному еще городу, по кварталу Антигона, плоду гения Рикардо Бофилла. Закутанное в серую дымку небо не дает утренней прохлады, источая лишь влажный жар. Мимо стремительно, как в кинокомедии, проносятся старички и старушки на быстрых велосипедах. Растолстевшие в основании пальмы, больше похожие на гигантские ананасы, торчат на звонко-зеленых газонах среди олеандров. Из распахнутых окон звучат французские песни и душисто тянет свежесмолотым кофе.
Монпелье очень старый город. Новая архитектура — стекло и пластик — соседствует в нем с античными скульптурами и зданиями римской эпохи. Старая часть города — сложный лабиринт узких, тесных улочек среди домов, построенных еще в X веке. Настоящий живой музей. История бережно оставлена повсюду, чтобы не забывать.
Синий трамвай с прохладой кондиционера останавливается на площади де ла Комеди, рядом с великолепным зданием Оперы конца XIX века и помпезным кинотеатром «Гомон». Собор св. Петра похож на космический корабль, предсказанный в камне готическими мастерами. Он единственный уцелел во время религиозных войн. Рядом — старейший во Франции факультет медицины. Возле триумфальной арки на площади дю Пейру — изящный павильон с прудиком и конная скульптура, конечно же, в римском стиле. Широкую долину пересекает идеально сохранившийся римский акведук — грандиозный, разметающий все сомнения в нецивилизованности прошлых веков. Живописные пятна света лежат на земле под кронами платанов — странное иностранное кино.
…Французская кухня — отдельная песня. Скажу даже больше — опера. Подают огромную четырехугольную тарелку с маленьким произведением искусства в середине. Торчат там какие-то фигурные, несъедобные на вид штучки, соусы растекаются на два цвета, и второй, зеленый, ровной сеточкой струится по первому белому, а сбоку — ледяные шарики помидорного шербета. Неловко разрушать кулинарный шедевр, но обед есть обед. И вина — теплые красные, охлажденные белые и розовые — достойны отдельного рассказа... Терпкие, тонкие, резкие, ароматные и тягучие, со вкусом незнакомого солнца и жаркой пыли — живая кровь этой южной земли. И обязательно рядом — запотевший, старинной формы графин со студеной водой. А за стеклом веранды, в середине длинной уличной лестницы, бежит, струясь по узкому желобу, искристая вода. Пальмы одобрительно качают индейскими плюмажами. Мягко грассирует в уюте ресторана французская речь, выкидывая в теплую нереальность.

Монпелье основан в 985 году. 230 000 жителей. Город трех университетов. Каждый четвертый житель— студент. Старейшая в Западной Европе медицинская школа. Франсуа Рабле окончил медицинский факультет Университета Монпелье и читал здесь лекции. Памятники исторического центра: Урсулины, бывший женский монастырь, ныне Центр танца, собор Сен-Пьер, средневековая миква — ритуальная еврейская баня, построенная в XII веке, единственная хорошо сохранившаяся в Европе, Музей истории Монпелье, расположенный в крипте Нотр-Дам-де-Табль, Ла-Тур-де-Пэн — одна из 25 башен древней крепости. Интересно посетить планетарий с мультимедийным залом, оборудованный по последнему слову техники.

Сет

Город Сет на морском полуострове, изрезанный большими каналами, весь просматривается с горы Сен-Клер. Здесь высится крест и рядом часовенка, расписанная с французской непосредственностью местным художником так, словно никогда не было ни Рафаэля, ни Леонардо, а только Ван Гог и Леже. Маленькая фигурка Богоматери на куполе склонила головку в сторону города. В водах залива ровными штрихами прописаны устричные плантации, а вдали миражно намечены горы. Сизый простор моря, терракотовые крыши, утопающие в зелени сады… Пронзительно белые, какие бывают только на море, паруса у горизонта можно принять за чаек. Тут однажды родились Поль Валери, Жорж Брассенс и Жан Вилар.
На главном канале Сета проводятся уникальные лодочные бои. Это главная примета и достопримечательность города, веселый его аттракцион. Команды гребут навстречу друг другу, а бойцы, стоящие на носах лодок, пытаются длинными шестами сбросить противника в воду. Вдоль канала выстроены трибуны для зрителей. У моста даже есть белый монумент, издали похожий на нашу «девушку с веслом», но это местный «мужчина с шестом».

Сет основан в XVII веке. 42 000 жителей. Крупнейший рыболовный порт Южной Франции. радиционные праздники: рыболовный праздник Сен-Луи, религиозный праздник Сен-Пьер, День моря и рыбаков, лодочные бои с шестами (проводятся каждый год в августе начиная с 1666-го). Музей Поля Валери, музей Жоржа Брассенса (оба — уроженцы Сета и похоронены на Морском кладбище на горе Сен-Клер). В местных кафе и барах можно отведать знаменитых устриц, которых разводят в озере То.

Ла-Гранд-Мот

У нас любят позлословить, что все на Западе механическое, ненатуральное — и вежливость, и улыбки, и готовность помочь. Но как же здорово, когда люди искренне приветливы и тактичны. Спасибо столетиям европейской культуры, воспитавшим уважение к личной независимости.
Белый Ла-Гранд-Мот необычен. Архитектура его напоминает высокотехнологичный ремикс на пирамиды инков. Город глядится в молочную бирюзу залива, тесно заставленного белыми яхтами, будто собрались они здесь со всего моря. Повсюду трепетное, почти языческое поклонение белому цвету. Вот и на частном пляже, отделенном от дороги песчаной волной дюны, тоже все стремится к белому. Белые буи на воде, белые зонтики над топчанами, белая одежда посетителей — загорелых не до смоляной крестьянской черноты, а в приятную меру.
Стриженные «под бобрик» поля для гольфа обсажены душистой лавандой. Фиолетовыми волнами вздымается она на фоне белых домиков, похожих на закатные облака, опустившиеся отдохнуть на землю. В маленьком прудике среди гладких полян суетится ондатра, не обращая ни на кого внимания.
За ужином наконец осмеливаюсь попробовать знаменитый кокияж: громадное блюдо, выстланное мокрыми водорослями, где разложены разного размера улитки и устрицы и небольшие осьминожки. Посредине торжественно покоится крупная розовая креветка. Смешной двурогой вилочкой надо осторожно отсоединить скользкую устрицу от створки раковины, сбрызнуть уксусом или лимонным соком и глотать вместе с морской водой, в которой она плавает. Юркий комок проскакивает в горло, не оставляя вкуса пищи, но дает гордое ощущение причастности к чему-то европейски великосветскому. После кокияжа становится понятно, что народ, священнодействующий за столом с улитками и моллюсками, не совсем походит на тебя. Что-то в нем есть иное, и окружающий мир он тоже понимает не совсем так, как ты.

Ним

В эпоху правления римского императора Августа Ним, так же как Лион и Нарбон, был значимым городом галльской части великой империи. Он и сегодня вызывает особые чувства. Современные архитекторы Жан Нувель и Филипп Старк, работавшие здесь, сберегли его облик, сохранив атмосферу древности. Правда, не удержались и от «хулиганского» эксперимента, воздвигнув стеклянное здание Музея современного искусства, где прозрачные лифты и стеклянные ступени вызывают инстинктивный страх своей прозрачностью. Предлагаемая здесь экспозиция будит живое любопытство. Впечатления меняются одно за другим: недоумение, удивление и, наконец, восхищение лихой напористостью авангардных художников. Наверное, я бесповоротно устарел со своим интересом к живому человеку, к трепету нервного мазка кисти. А может, специфическое видение авангардного автора, смутные образы его подсознания и есть теперь главная цель искусства? Особенно сразила меня перевернутая фигура манекена в натуральную величину, в натуральном костюме, воткнутая головой в синий пластиковый тазик с бетоном. Если задача стояла — поразить, они добились успеха.
Напротив современного музея возвышается дом с колоннами, который я сразу обозвал Парфеноном. Его же тут именуют просто «квадратным домом». На классических его линиях и формах отдыхает глаз. Он так удачно включен между жилых домов, посередине площади, застеленной плитами серого гранита, повторяющими его в своей полированной поверхности, как четкое эхо. Есть здесь и другие экспонаты, например камень, обточенный и любовно отполированный до формы женских округлостей, две большие пластиковые пиявки на полу с гирляндой бумажных цветов, зеркальная фигура человека, словно в густой мыльной пене, задуваемой ветром.
Амфитеатр в Ниме –– единственный хорошо сохранившийся в Европе –– это огромные древние стены с арками и лабиринтом лестниц, имеющих, однако, четкое предназначение: для патрициев –– одни, для плебеев –– другие.
Гигантская воронка рядов со сценой внизу потрясает масштабом и неземной монументальностью. В Средние века внутри Амфитеатра располагался городок с домами и садиками, в котором древними строителями были предусмотрены вода и канализация. Наследники Римской империи жили внутри цирка, построенного для зрелищ.
Еще есть в городе маленький Версаль, с каналами и скульптурами, где часто проходит дегустация вин, соков и колбас местных кооператоров. Узнав, что я из России, французские колхозники подарили мне бутылку вина «Гагарин» с портретом нашего космонавта. Тут наконец я почувствовал, что за мной стоит огромная держава и что мне есть, чем гордиться…
Здесь останавливался Хемингуэй. Захотелось посмотреть номер, где он жил. Меня привели в небольшую комнату с розовыми цветами на обоях, очень похожую по тону на сентиментальные картины Греза. Большая кровать, письменный столик у стены, большая гардеробная. Высокие окна зашторены тяжелыми лиловыми гардинами. А я ведь тоже мог бы жить здесь и мог бы написать роман за этим столом, если бы не… Так хотелось думать, такое было «умное» настроение… Я помню, старина Хэм, по ком звонит колокол. Он звонит по каждому из нас.

Ним основан галлами. В 120 году до н. э. переходит под власть Рима. 129 000 жителей. Прекрасно сохранились античные постройки: арена, где сегодня устраивают бои быков, действующий Амфитеатр, коринфский храм, так называемый «Мезон карре» (квадратный дом), акведук Пон-дю-Гар длиной 49 метров. Излюбленное место отдыха туристов — парк Жарден-де-ла-Фонтэн, разбитый у древнего источника. Ним — родина джинсовой ткани деним, которую начали здесь производить в Средние века («деним» буквально переводится как «из Нима»).

Ле-Гро-дю-Руа

Ле-Гро-дю-Руа называют маленькой рыбацкой деревушкой. Да, домики здесь действительно не больше двух этажей, но деревней даже не пахнет. Ле-Гро-дю-Руа пахнет жаром южной Испании. Скорее это маленький городок, уютно расположившийся на дуге песчаного мыса. Светло-розовые стены словно вчера покрашены, черепица и ставни блестят — словно вчера из магазина. Где тут просоленные рыбаки в клеенчатых комбинезонах? Где корзины с волнующимся нервным серебром? Не видел я этого в деревушке Ле-Гро-дю-Руа.
Городок простреливает узкая пешеходная улочка с магазинами сувениров, легкой пляжной одежды, игрушек — всякой милой мелочовки, на которую есть спрос в приморских местечках. Во всем — курортная расслабленность и нега. И много-много веселого солнца, словно его излучают сами стены домов, люди, фонтаны, море.
А еще здесь делают знаменитую соль, выпаривая средиземноморскую воду. Эту щедрую микроэлементами крупную соль можно встретить на богатых столах в любом уголке Франции. Она — местный сувенир.
Морской аквариум в Ле-Гро-дю-Руа потрясает. Близко за огромными стеклами важно проплывают крупные рыбы с почти человеческими лицами, с глазами, в которые можно заглянуть. Глаза — загадочная часть живых, будоражащая поэтов, художников и даже философов. Так не случается в наших с рыбами жизнях, бегущих в разных средах, — взглянуть в глаза друг другу. Мне кажется, что в их глазах угадываются отблески наших, человеческих, чувств. Надо бы нам почаще смотреть в глаза другим жителям Земли, и, может, стали бы мы тогда добрее, мудрее, терпимее…
…Ужинал в тот вечер в казино на морском берегу, где не обязательно было играть в фишки или дергать рычаги «одноруких бандитов», где можно просто вкусно поесть и потанцевать. О танцах в казино надо сказать особо. Здесь вспомнился один французский фильм, где вся сложная история XX века показана сменяющимися парами в одном и том же танцзале. Меняются ритмы музыки и стили одежды, но «базовые» людские характеры остаются неизменными. Что-то неистребимое внутри влечет каждое новое поколение в зал. И как они там танцевали! Могло показаться, что с сухой серьезностью, как автоматы, но — сколько скрытого огня было за этим, сколько страсти в сжатых губах. Так танцуют народные танцы во всем белом свете, манерно и неуклонно воспроизводя четкие танцевальные па. Так танцевала и пара в вечернем казино. Она — элегантная в своем длинном желтом платье. Он — ладный, худощавый, в заправленной в широкие брюки белой рубашке. Невозможно было оторвать взгляд от их танца. Согласованные движения, серьезное лицо у кавалера и легкая улыбка у его дамы. Настоящие староевропейские «мужчина и женщина». А рядом море шелестело в непроницаемой черноте южной ночи, и только сумасшедшие невидимые рыбаки прочерчивали мрак светящимися поплавками своих снастей. Пахло водорослями и солью.

В 1879 году рыбацкий поселок Ле-Гро-дю-Руа отделился от городка Эг-Морт и получил автономию. 6 000 жителей. В 1969 году здесь появился порт Камарг — первый развлекательный порт в Европе, его набережные и песчаные пляжи растянулись на 17 км. Сегодня это один из самых крупных средиземноморских курортов, есть аквапарк. В течение летнего сезона здесь проводятся соревнования по водным видам спорта, серфингу, гребле, регаты, выставки кораблей, из порта Камарг в путешествие провожают парусные суда.

Каркасон

На высоком холме, будто естественно вырастая из его вершины, широко разлеглась крупнейшая в Европе крепость. У нее двойной ряд стен и 38 башен, похожих на острые шляпы волшебниц. Арки, сказочные мостики, деревянные галереи по стенам, и внутри — старинный собор с химерами на фасаде, с нечеловеческой красоты витражами и огромными каменными плитами пола.
Внутри крепости сегодня живет маленький городок — улочки, магазинчики, гостиницы и кафе. Сувениры тут непростые — бронзовые солнечные часы с голубым магическим кристаллом, глиняные скульптурки святых и жилеты из меховых кусочков — все словно из Средневековья. Мягкая, пасторальная, детская безмятежность пронизывает крепость, будто канули навсегда в прошлое войны, костры и кровь. Будто непрерывно струилась тут историческая нить, не разрываясь и не истончаясь ни на миг.
Ночью под холмом, на главной площади Каркасона, безмятежными мотыльками порхают пары под звуки добрых «голубок» и «кукарач». А над ними — в бархате неба мистически висит огромная крепость, освещенная желтоватым светом, напрочь устраняя реальность.
Дегустация французских вин с рассказом о технологии, с прогулкой по каменистым виноградникам среди холмов, с посещением подвалов, где тысячелитровые бочки подпирают высокие потолки, заставляет понять главное: виноделие — тонкое ремесло. Не просто — надавил и сквасил виноградный сок, а есть температура вызревания, и вкус изменяется в зависимости от солнечного или морского склона. Хорошие вина, как духи, смешиваются из нескольких сортов для насыщения аромата. Винодельческая «парфюмерия» — верная примета культуры, ничего не растерявшей в веках.
Французские вина — легенда и вожделение. Пока не научишься распознавать их букет и вкус, кажутся они почти одинаковыми, красные — терпкими, белые — кислыми. Только мускаты и сладкие хересы сахаром и спиртом будят некие «дубовые» ощущения. Но если не глотать вино сразу, а осторожно подержать его во рту, смакуя и касаясь нёба языком, начинаешь наконец ощущать, какие они разные. И после — тоже нельзя глотать, а надо выплюнуть вино в специальную раковину и помыть бокал для нового — иначе к концу дегустации ноги ослабеют.

Каркасон основан в 485 году вестготами. 43 500 жителей. Крепость построена в XIII веке Людовиком IX в честь победы над катарами. Две главные достопримечательности города — Верхний город с крепостными башнями и Южный Канал — занесены ЮНЕСКО в фонд «Всемирное наследие». В XIX веке город был отреставрирован и частично отстроен заново архитектором Виолле-ле-Дюком, что спасло крепость от разрушения. Каждый год 14 июля в Каркасоне инсценируют штурм Бастилии.

Коллиур

Это — жемчужина вермейского побережья, каталонский порт, обнявший залив уютной набережной с шагнувшими на песок пляжа столиками кафе. Синее небо глубоко и ясно. Тени живописно множатся по стенам домов. Ветвящиеся улочки со ступенями помнят многих известных художников: Пикассо, Матисса, Дюфи…
У Коллиура особый свет — нескончаемая игра прозрачных отблесков моря и солнца с древними стенами. Тонкие эти блики отражений и контрасты не даются фотографам. Живописцам же здесь раздолье. Коллиур словно специально создан для художников — с его суровыми, скупыми крепостями катаров по вершинам зеленых гор, с особой богемной, почти домашней атмосферой. Он — будто большая художественная мастерская. И в то же время — абсолютно нормальный, чистый город. Нормальные дома, нормальные люди, нормальный вкус у кофе, нормальный цвет у неба. Как быстро к этому привыкаешь!
Часть меня останется теперь здесь. Российская моя босая нога напечатала следы на песке средиземноморских пляжей Лангедок-Руссильона. Я увидел юг Франции, а он увидел меня. Мы на миг коснулись друг друга, влюбились, смешались, слились, а завтра утром проснемся, и вновь будем жить порознь. И как я теперь буду делать это дальше? Пока не знаю…

Коллиур — древний город в Восточных Пиренеях. Еще греки и финикийцы использовали его как порт захода. Коллиур называют родиной фовизма (направление во французской живописи начала XX века). Достопримечательности: монастырь доминиканцев с винными погребами, церковь Нотр-Дам-дез-Анж, одна из самых старинных в Руссильоне мельниц.

Источник

 

 Компания "Арт Колор Групп" предлагает Вам услуги по прямой полноцветной печати на ПВХ с высоким разрешением, кроме того Вы сможете заказать у нас любой вид полиграфии, печать на коже, изготовление и размещение наружной рекламы, а так же демонтаж рекламных площадей любой сложности.

 

Уральское диво

Жемчужиной Печоро-Илычского заповедника являются каменные столбы «Болваноиз».  Уральские горы — одна из старейший горных систем мира. Различные виды горных пород под воздействием влаги и перепадов температур разрушаются с разной скоростью. Эти живописные останцы, отдаленно похожие на мегалитические скульптуры с острова Пасхи, — все, что осталось от некогда величественных гольцов Северного Урала.
Урал — это не только символическая граница Европы и Азии. Это водораздел двух огромных речных систем — Оби и Печоры, причем истоки многих текущих в них рек здесь столь близки друг к другу, что можно волоком перетаскивать лодки из одной части света в другую. Здесь выбивается и тот голубой ручеек, который дает начало Печоре. Исток Печоры — еще одна достопримечательность Печоро-Илычского заповедника.
Жители печорского края исстари росли на рыбе, поскольку он малопригоден для сельского хозяйства. А чистая, не оскверненная промышленными стоками Печора для рыбы — истинный рай. Серой, или простой, рыбой здесь считают щуку, налима, окуня. Можно встретить также нельму, омуля, сига, ряпушку, пелядь, чира, хариуса. Но подлинной царицей печорских вод, конечно, остается семга. Она идет на нерест в конце лета, и в прежние времена ее лов начинали после Ильина дня. Сейчас стадо печорской семги находится под строжайшей охраной, и редко кому из местных жителей удается добыть эту царскую рыбу.
Здешние цветы и травы скромны и неброски, но своего очарования они от этого не теряют. И хотя северное лето не слишком щедрое, оно успевает одарить жителей этого края и долгожданным теплом, и разнообразными красками.
Много ласковых прозвищ у Печоры — Печора-матушка, Печора-кормилица, Печора-труженица, мать Печора Океановна, Печора-золотые берега. Резвым подростком сбегает она по западному склону Урала, величаво замедляет бег в таежных дебрях, а потом на километр-полтора разливается на просторах Большеземельской тундры. По полноводности Печора — вторая после Волги река европейской части России, а по запасам ценных промысловых рыб, возможно, и первая.

Как только сходит снег, согревается земля, чуть одевается молодой листвой лес, в тайге просыпается самый страшный зверь — гнус — мелкие кровососущие насекомые, комары и знаменитая северная мошка. Летом тайга недос-
тупна для человека, зверь тоже уходит из этих мест на обдув — на открытые берега рек или в горы. И до самой осени, когда охолодевшая вода уже не сможет дать жизнь новым поколениям насекомых, гнус будет царить в зарослях, петь боевые песни и золотым облаком нависать над опушками.
Одно из самых примечательных растительных сообществ в тайге — ягодники на сфагновых болотах. Белый мох яркими красками расписывают морошка, клюква, голубика, на прибрежьях пестрит черная и красная смородина. Особенно хороша северная морошка. Недозрелые ее ягоды кораллового цвета, по мере созревания они светлеют, приобретая медово-прозрачную окраску и ни с чем не сравнимые нежный вкус и запах. Морошка — любимая ягода северян, ее едят свежей, пареной, моченой, с ней пекут пироги и шанежки.

Печоро-Илычский заповедник — единственное место в мире, где уже около 70 лет ведутся опыты по одомашниванию лосей. Эти огромные, выносливые, неприхотливые животные, идеально приспособленные к жизни в тайге, привлекли к себе внимание в первую очередь как возможное транспортное средство. С появлением снегоходов это направление работы утратило значение, однако выяснилось, что молоко лося обладает целым рядом целебных качеств и может использоваться как лечебное средство. Исследования по доместикации лося и его практическому использованию составляют одну из главных научных задач Печоро-Илычского заповедника.

Источник

Четыре лика Картахены

Как ни покажется странным, но, оказавшись в Колумбии и проникшись особым чувством ко многим ее уголкам, один из интереснейших городов страны — Картахену— с первого взгляда оценить мы не сумели. Гуляя вечером среди малопривлекательных новостроек, долго не могли понять, почему этот город называют красивейшим в Латинской Америке и почему ЮНЕСКО взяла его под свое «крыло». Иными словами, Картахена открылась нам не сразу…

Картахена всегда была скрыта от любопытных глаз мощнейшими фортификационными сооружениями. Ее жители, с гордостью рассказывая о легендарных стенах своей крепости Сан-Фелиппе, непременно скажут, что, увидев их впервые, известный английский историк Арнолд Тойнби воскликнул: «Именно из-за Картахены Южная Америка не говорит по-английски!» И хотя вариантов этой фразы существует великое множество (вполне возможно, что сказана она была до или после Тойнби и совсем по другому поводу), она очень точно отражает историческую суть — именно Картахена, совершив неслыханный подвиг, смогла отбить атаку огромной по численности английской эскадры.
Картахена-де-Индиас, или Картахена индейская, — таково полное название этого города (чтобы не путать с Картахеной испанской) — была основана испанцами в 1533 году на месте небольшой индейской деревушки. А поскольку место это представляло собой идеальный порт, новый город быстро стал форпостом испанской короны против посягательств других морских держав, и в первую очередь Англии и Франции.
Отсюда контролировались важнейшие торговые пути в Перу и Гранаду, отсюда начинались многочисленные захватнические экспедиции, отсюда по водам Карибского моря везли многочисленных рабов. Словом, через Картахену в Испанию текли потоки золота. А как известно, где золото, там и пираты. Поэтому чуть ли не с момента своего возникновения Картахена подвергалась грабительским набегам. Придирчивые историки за время существования города насчитали 18 его штурмов. Менее придирчивые — 14. Поэтому Картахене, которую Освободитель Симон Боливар много позже назвал «героическим городом», пришлось стать городом-крепостью.

Пиратские хроники

Согласно преданиям первым, еще в 1544 году, на город напал Роберто Баал — француз фламандского происхождения. Его к берегам Картахены привел жаждавший мести местный моряк. Но так как атака совпала с днем свадьбы сестры (по другой версии, племянницы) основателя города, испанца Дона Педро де Эредиа, многие решили, что раздававшиеся выстрелы не что иное, как салют в честь молодоженов. Когда же ошибка вскрылась, было слишком поздно — город разграбили пираты, которым застигнутые врасплох жители к тому же заплатили немалый выкуп.
Все последующие многочисленные посягательства на Картахену описать просто невозможно, поэтому мы остановимся лишь на трех основных, собственно, и сформировавших и историю, и образ города.
В 1586 году к Картахене подошел знаменитый пират и по совместительству джентльмен сэр Фрэнсис Дрейк. До этого он, уже будучи обласкан английской королевой, огнем и мечом прошелся по многим испанским владениям. Картахена же, как один из опорных пунктов Испании в Новом Свете, была для него целью более чем желанной. Воображение сэра Фрэнсиса будоражили легенды о сказочном богатстве города, который не удалось захватить его кузену Джону Хокинсу, благо Дрейк и сам был участником этого неудачного штурма — тогда, в 1568 году, Картахена отбила атаку англичан. Кроме того, его честолюбие тешил тот факт, что еще до подхода к картахенским берегам ему удалось взять штурмом еще одно испанское владение — порт Санто-Доминго, который считался тогда вдвое большим, чем Картахена.
Надо сказать, что, несмотря на постоянные нападения, городские укрепления были далеки от идеала. Получив сообщение о надвигающейся угрозе, картахенцы принялись спешно возводить укрепления. Но ни времени, ни сил у них на это не хватило. Достаточно сказать, что батарею пушек на берегу защищали бочки, наполненные песком. Кроме того, власти выбрали неверную тактику защиты, расположив 3 имевшихся в их распоряжении корабля внутри гавани. Стоило судам перекрыть два узких пролива, связывающих гавань с морем, и результат мог быть плачевным для картахенцев.
Фрэнсис Дрейк, командовавший превосходящим по численности (около 1 700 человек) и гораздо более опытным войском, решительно атаковал Картахену как с земли, так и с моря. На суше англичан поначалу встретили отравленные копья и стрелы — древние индейские методы борьбы, а также 300 испанских аркебуз и 100 пик. Тогда сэр Фрэнсис применил свой излюбленный прием — дождался ночи и под покровом темноты сломил сопротивление испанцев. Немногим дольше сопротивлялся и форт Бокерон — после усиленной бомбардировки Картахена пала.
Победитель потребовал с города колоссальный выкуп — 500 тысяч золотых дукатов. Встречное предложение ограничивалось 25 тысячами. Дрейк и испанские власти никак не могли найти общий язык. Помимо этого, сэра Фрэнсиса крайне оскорбило обращение «пират», увиденное им в посланиях испанского короля. За те 5 лет, как королева произвела его в рыцари, он отвык от подобных эпитетов! Словом, сэру Фрэнсису пришлось задержаться в Картахене… Чтобы ускорить переговоры, он время от времени то поджигал части города, то «случайным выстрелом из пушки» разрушал арки строящегося собора. Картахенцы не вызывали у него сочувствия, к тому же он понимал, что они явно ждут помощи от испанского флота. Решив не испытывать судьбу, Дрейк покинул Картахену, увезя 107 тысяч дукатов.

Ошибка Эдварда Вернона

История с Фрэнсисом Дрейком заставила городские власти и правительство в Испании начать активное строительство оборонительных сооружений — облик Картахены словно выковывался под ударами пиратского молота.
Самая славная страница в историю ее обороны была вписана в 1741 году. За 2 года до этого между Испанией и Англией разразилась война, одним из вдохновителей которой явился независимый член британского парламента
сэр Эдвард Вернон. Однажды он заявил, что ему достаточно шести кораблей, чтобы захватить Портобело — испанский порт в Карибском море. Эта идея настолько понравилась в Адмиралтействе, что сэр Эдвард был тут же пойман на слове. Он, впрочем, и не думал от него отказываться и вскоре, оставив политику ради военной фортуны, как и обещал, взял Портобелло с теми самыми шестью кораблями. Подобный успех, обеспечивший сэру Эдварду полную поддержку правительства, вдохновил его на новые «подвиги». Он собрал огромный по тем временам флот: 180 кораблей, оснащенных 2 000 пушек и укомплектованных 28 000 солдат и моряков. Для сравнения — «Великая армада», с помощью которой испанцы рассчитывали захватить всю Англию, состояла всего из 126 кораблей. Еще 2 700 человек, коими руководил сводный брат Джорджа Вашингтона, Лоуренс, были набраны в северо-американских колониях. Нетрудно догадаться, что вся эта мощь должна была обрушиться на Картахену, населенную 20 000 человек, включая женщин и детей, и обороняемую 7 кораблями. Начав 13 марта 1741 года бомбардировку города и фортов на подходе к нему, Вернон ни на минуту не сомневался в успехе.
Но картахенцы сдаваться были не намерены. Наученные горьким опытом захвата французскими корсарами 40-летней давности и заранее предупрежденные о приближении столь внушительного войска, они прорыли под городом многочисленные тоннели и хорошо укрепили форты. Но помимо этого, у них было еще главное секретное «оружие» — выдающийся полководец Блас де Лесо. Этот удивительный человек, 39 лет прослуживший во флоте и принявший участие в 23 кампаниях, к моменту встречи с армией Вернона потерял в сражениях ногу, руку и глаз. Имея всего 4 месяца на подготовку, он вдохнул в своих солдат невероятную уверенность в победе. Защищаясь и отступая к городу, Блас де Лесо, чтобы перекрыть англичанам вход во внутреннюю гавань, затопил все свои корабли. К несчастью, изменившееся течение оставило противникам небольшую лазейку, через которую их корабли смогли прорваться в бухту. Одновременно с этим американцам, ведомым Вашингтоном, удалось захватить господствующую над городом высоту. Вернон ликовал. Особенно грели его душу заранее отчеканенные по его приказу памятные медали, на которых коленопреклоненный де Лесо вручал победителю свою шпагу…
Реальность же была такова. Дальнейшие попытки англичан захватить главную крепость Картахены закончились сокрушительным провалом и огромными потерями. В итоге Блас де Лесо с горсткой оставшихся в живых защитников перешел в контратаку. Ему немало помогли тропические болезни, косившие солдат противника больше, чем пули и штыки.
Спустя полтора месяца после начала осады, 28 апреля 1741 года, англичане начали отступление. Захват испанских владений не состоялся. Блас де Лесо, раненный в боях в свою единственную ногу, умер в том же году, еще при жизни став национальным героем страны. И хотя место его захоронения неизвестно, картахенцы поставили своему защитнику памятник, на постаменте которого красуются медали, предусмотрительно заказанные сэром Эдвардом Верноном. Кстати, покинувший этот бренный мир Вернон был похоронен с почестями в Вестминстерском аббатстве. О его тогдашнем поражении запрещено было даже упоминать…

Преступление и наказание

Самые страшные несчастья пришли в город в годы национально-освободительных войн. Поскольку Картахена была первым городом Новой Гранады (так испанцы именовали Колумбию), провозгласившим в 1811 году независимость от испанской короны, летом 1815 года к ее стенам подошла 5-тысячная карательная армия испанца Морильо и 3,5-тысячное войско льянерос (пастухов), ведомое славившимся редкой жестокостью Моралесом. На тот момент оборонительные силы Картахены составляли 1 600 солдат, и даже объявленная всеобщая мобилизация смогла увеличить гарнизон всего до 2 300 человек. Зная это, Морильо выдвинул крайне лаконичный ультиматум: смерть и разрушение — в случае неповиновения, помилование — в случае капитуляции. Картахенцы сдаваться отказались. Морильо было известно, что запасы провианта в городе весьма ограниченны, а потому решил не спешить и сосредоточиться на продолжительной осаде. Уже через 19 дней запасы продуктов в городе начали подходить к концу. Лишь редкие и отчаянные смельчаки, прорывая блокаду, доставляли осажденным еду. В довершение ко всему в городе вспыхнуло восстание против местной аристократии и к власти пришли наиболее радикально настроенные силы. Все оставшиеся запасы продовольствия были реквизированы революционерами, решившими продолжать оборону Картахены до конца. Тропические болезни косили и осаждавших, и оборонявшихся. После 3 месяцев осады испанцы бросились на штурм. Однако еле живые от голода и болезней картахенцы смогли отбить все атаки. Раздосадованный было Морильо вновь воспрял духом — разведчики донесли ему, что в городе закончились все съестные припасы и что даже кожа с мебели была съедена. Половина гарнизона вымерла, но умерших некому было хоронить, и они валялись на улицах. Обороняющиеся, открыв ворота, выпустили около 2 000 еле живых стариков и женщин в надежде сохранить им жизнь, но до испанских позиций — чтобы сдаться — дойти смогли немногие.
5 декабря оставшиеся 2 000 защитников и жителей крепости погрузились на корабли и начали прорыв. Но им не суждено было спастись… Начался штиль, и испанцы, отводя душу, несколько часов методично расстреливали беспомощную флотилию. Большинство людей погибло — доплыть до близкого берега из-за упадка сил смогли единицы. Разразившийся ночью шторм разметал и оставшиеся корабли. До Ямайки доплыли лишь 600 человек, из которых 200 вскоре умерли.
Войдя в Картахену, испанцы увидели на ее улицах горы трупов. Их было так много, что они принялись бросать их в море, понимая, что всех похоронить все равно не удастся. По самым скромным подсчетам, в те страшные месяцы погибли 6 000 человек — треть населения города.
Испанский король Фердинанд VII оценил заслуги Морильо, наградив его титулом графа Картахенского…

Маркес из Картахены

У Габриэля Гарсиа Маркеса в Картахене есть дом. Но «в связи с преклонным возрастом и ухудшившимся здоровьем» (как сказано в его биографии) бывает он в нем редко — большей частью писатель живет в Мексике или проходит курсы лечения в других странах. Но если честно, то для меня было куда интереснее не столько поговорить с ним «живьем», сколько представить себе нашу возможную встречу. Тем более что это очень в его духе — воображаемое интервью. Выглядело бы оно приблизительно так: «Добрый день, господин Маркес. Как ваши дела? То есть, извините, я знаю, как ваши дела… Над чем Вы сейчас работаете? Ой, простите, я знаю, над чем… Как Ваше здоровье? Тысяча извинений за такую бестактность… Можно с Вами сфотографироваться на память? И последний вопрос — что Вы думаете о России? Да, благодарю Вас, прочитаю… Еще раз извините…»
В Картахене нам довелось сделать открытие, хотя и не без помощи наших местных друзей. Слушая наши восторги по поводу творчества Маркеса, они с готовностью кивали головами, радостно улыбались, но — ровно до того момента, когда восторги наши коснулись буйной фантазии великого писатели. Тут они, удивленно пожав плечами, заметили: «Но он ничего не придумывал!» — «Как не придумывал? А чудеса и легенды?» — воскликнули мы. Этот вопрос вызвал здоровый смех: «Все, что описано в его книгах, происходило на самом деле! В Колумбии это происходит каждый день. Он просто описывал то, что видел вокруг».
Судите сами: всем известно, что прототипом маркесовской Урсулы из «Ста лет одиночества» была его мать. В реальной жизни она мало чем отличалась от своего литературного альтер эго — донья Луиза Маркес умерла в 2002 году в возрасте 97 лет в Картахене. У нее было 11 детей, 67 внуков, 73 правнука и 5 праправнуков. Ее хоронили, как национальную героиню. «Конечно, с такой мамой станешь великим писателем!»
С Картахеной связано еще одно событие, изменившее жизнь Маркеса. В память о нем здесь, между центральным районом города и районом Бокагранде, на берегу моря лежит бетонная плита с надписью:
«Габриэль Гарсиа Маркес.
История моряка, потерпевшего кораблекрушение.
Он плыл на плоту 10 дней без воды и еды. Его провозгласили национальным героем. Его целовали королевы красоты, его обогатила известность, а позже его возненавидело правительство и он навсегда забыт».
И хотя надпись на плите не соответствует истине, история этого моряка весьма поучительна.

История моряка

Луис Алехандро Веласко служил на военном корабле «Кальдас». В 1955 году, когда судно возвращалось в Картахену из американского города Мобил (штат Алабама), ночью разразился сильнейший шторм. На глазах Луиса за борт смыло несколько его товарищей, а потом и его самого, оставшегося вскоре в полном одиночестве. К счастью, оказавшись в воде, он обнаружил неподалеку от себя спасательный плот, на котором ему было суждено провести 10 долгих дней. Ни еды, ни воды у него не было, поэтому ему пришлось думать о своем пропитании. Первой его добычей стала чайка, хотя от нее толку было мало, и Веласко вынужден был выбросить ее за борт, где ее уже поджидали акулы. Они с редкой пунктуальностью, каждый вечер в начале шестого, окружали его плот. Но именно эти прожорливые существа, вожделенно взиравшие на одинокого человека и его утлое суденышко, сами того не ведая, помогли ему. В один из дней его скитаний большая рыба, спасаясь от преследования акул, запрыгнула на плот. Несколько кусочков сырой рыбы — вот и все, что Веласко удалось съесть за 10 дней. Рыболовную снасть смастерить ему было не из чего, а больше на его плот уже никто не запрыгивал… Впрочем, закончились его злоключения вполне благополучно — увидев на горизонте землю, Веласко бросился в воду и, собрав остатки сил, проплыл до суши пару километров. Каково же было его удивление, когда он обнаружил, что под его ногами не просто земная твердь, а берег его родной Колумбии…
Вскоре колумбийские власти во главе с тогдашним диктатором Рохасом Пинильей, провозгласившим себя президентом после очередного военного переворота, объявили Луиса Алехандро Веласко национальным героем. В те дни он сполна познал вкус славы.
Общественность невероятно интересовали подробности этой истории — в первые дни после спасения Веласко, когда он еще находился в больнице, к нему в палату под видом психотерапевта прорвался один из журналистов (заподозрили любопытствующего сразу, поскольку стетоскоп, который довершал его медицинский костюм, психотерапевты не носят). И в конце концов Веласко решил продать свою историю газете «Эль Эспектадор».
Тогда, в 1955-м, на встречу к отважному моряку был послан 27-летний корреспондент газеты Габриэль Гарсиа Маркес. Написанные им после беседы с Веласко 14 отрывков из, казалось бы, малоувлекательной истории на плоту, буквально потрясли страну. Но, как оказалось после публикации, — версия Веласко явно противоречила официальной. Опубликованные в «Эль Эспектадор» снимки вкупе с рассказом Веласко позволили сделать вывод, что помимо разразившегося шторма причиной произошедшей на море драмы стала огромная партия холодильников, которая перевозилась на военном корабле контрабандой. В стране, где у власти стоял командующий вооруженными силами, подобный факт не мог пройти незамеченным. В результате виновника скандала Луиса Веласко уволили с флота, газету «Эль Эспектадор» закрыли, а автора очерка Габриэля Гарсиа Маркеса выслали из страны.
Так что именно Картахена сделала Маркеса известным на всю Колумбию.
Мы же все-таки встретили его… Сидели как-то на городской площади, потягивая колумбийский кофе, и вдруг увидели знакомое лицо. Картонный Маркес стоял у входа в ресторан и всем своим видом приглашал проходящих зайти внутрь. Так я стал обладателем фотографии с Маркесом, сделанной в Картахене.

Калейдоскоп эпох

Как уже говорилось, наша встреча с Картахеной началась со скучного современного района — «первой» Картахены. Лишь ступив за крепостные стены на территорию старого города — Картахены «второй», мы поняли, насколько этот город красив. Пережив экономический упадок в XIX веке, он смог сохранить свои древние форты и старинные дома практически нетронутыми. За крепостными стенами насчитывается 10 тысяч домов-памятников. Ярко раскрашенные, увитые невероятными цветами строения, формирующие уютные площади такова сегодня древняя Картахена.
Недалеко от старого города расположена «третья» Картахена — район роскошных вилл, где до сих пор живут потомки благородных донов. Многие из этих домов представляют собой подлинные шедевры испанского колониального искусства.
«Четвертая» Картахена расположена за пределами прежних городских стен. Если подняться на гору Попу (так она называется), которая доминирует над городом, взору предстанут уходящие к горизонту фавелы — прибежище беднейших слоев населения. Картахена притягивает к себе людей со всей Колумбии — конечно, не мягким климатом, характерным для северной части страны, а прежде всего наличием достаточно большого порта, который дает возможность найти работу и хоть как-то сводить концы с концами. Нынешнее оживление экономической ситуации в Картахене связано еще и с тем, что город является одним из центров нефтепереработки в Колумбии. Выросшие здесь за последние годы современные районы в очень большой степени обязаны этому обстоятельству. Кроме того, Картахена считается и самым туристическим городом страны. Хотя впечатления, что от туристов здесь шагу негде ступить, у нас, по правде говоря, не сложилось…
А закончить материал, посвященный легендарному колумбийскому городу, хотелось бы стихами, как это было в статье о Картахене-де-Индиас в журнале «Вокруг Света» за 1969 год. Ее автор, Игорь Фесуненко, побродив по картахенским фортам в поисках заброшенных кладов, заключил свой труд стихотворными строками страстного патриота Картахены, поэта Луиса Карлоса Лопеса. Эти строки можно увидеть на одном очень странном картахенском памятнике, неизменно привлекающем всеобщее внимание, — паре огромных старых стоптанных башмаков:
«Картахена моя, гордая предков обитель,
Улицы помнят твои и шпагу, и крест,
И дрожащий огонь закопченной лампады.
Жаль мне тебя, закованный в крепости город,
Прошли твои славные дни,
Покинули порт каравеллы, высохли бочки с вином.
Орлами парили твои сыновья в эпоху империй,
Ныне лишь стайки стрижей
Крошки клюют суетливо на пустых мостовых.
Но и сейчас мы любим тебя,
Полную затхлого тлена,
Как любим мы пару ботинок, истертых с годами до дыр.»

Перевод А.Фатющенко

Основатель и Каталина

Основавший Картахену конкистадор Дон Педро де Эредиа — сын богатых родителей из Мадрида, умел постоять за себя. Однажды на улицах родного города на него напали 6 убийц, но он отбился, хотя лицо его в драке было изуродовано. А поскольку троих покушавшихся Педро вскоре убил, то причин задерживаться в Мадриде у него не осталось. В 1532 году ему было дано королевское благословение на захват залива Картахены и основание на этом месте города, что спустя год он и сделал, имея в своем распоряжении всего 150 человек и 22 лошади. Твердо помня о том, зачем он приплыл в Новый Свет, Дон Педро занялся грабежом индейских городов и селений, не гнушаясь ничем — даже раскапыванием могил. Эта «неразборчивость» принесла ему груды золота, в том числе и золотого дикобраза весом около 60 килограммов — крупнейший объект из золота, добытый испанцами за все время Конкисты.
С именем жестокого испанца связана и главная легенда Картахены — легенда о великой любви между ним и индианкой, дочерью одного из местных вождей, прекрасной принцессой Каталиной, бывшей при нем переводчицей. Правда это или нет, теперь уже не скажет никто… Но вот хроники свидетельствуют о том, что Каталина по мере сил заступалась за своих соотечественников и свидетельствовала против конкистадора на процессе, на котором он был обвинен в жестокости по отношению к индейцам и беззастенчивых грабежах. Замуж прекрасная индианка якобы вышла за племянника Дона Педро, после чего отбыла в Севилью, где следы ее затерялись. Сам же Дон Педро де Эредиа утонул в море по дороге в Испанию, куда был вызван для расследования его деяний. Так или иначе, но Каталина теперь — один из символов Картахены, а ее трехметровое изваяние украшает одну из городских площадей.

Источник

 Компания "Арт Колор Групп" предлагает Вам услуги по прямой полноцветной печати на ПВХ с высоким разрешением, кроме того Вы сможете заказать у нас любой вид полиграфии, печать на коже, изготовление и размещение наружной рекламы, а так же демонтаж рекламных площадей любой сложности.