Степью до Нью-Васюков. Часть II

Зеленый цвет охотнадзора — Профессорский лоск и сайгачьи радости — Калмыцкий холстомер

Самый грамотный, опытный, рассудительный, — в общем, «главный» человек в поселке Комсомольском и на всех Черных Землях (в Черноземельском районе) — это несомненно Наран Горяевич Бикшиев. В округе охотоведа знает каждый зверь и человек.

Странное дело: мы ведь не оповещали заблаговременно о своем приезде, а вошли — и на столе уже свежесваренный калмыцкий чай. Хозяйка дома — худенькая бессловесная женщина — появилась в комнате как из-под земли. Мелькнули над столом ее руки, влага зажурчала в пиалах, и каждый из гостей получил свою — с почтительным поклоном. Женщина накрыла на стол и — удалилась. Напиток источал густой аромат мускатного ореха, парного молока и сливочного масла. На столе был и обязательный атрибут традиционной трапезы, аппетитные борцоки — лепешки из сдобного теста, которые жарятся в кипящем жиру. Причем лепешки не плоские, а фигурные и «со смыслом»: если вам подают «хуц», то есть изделия в виде барана, значит, желают большого приплода. Узорчатые намекают на солнечный свет и удачу, а самые красивые крученые «мошкут» — символизируют «узел счастья», одну из Восьми буддистских драгоценностей. Как раз такие лежали у нас на столе.

В остальном же обстановка дома ничем не обнаруживала национальности его владельца. Подобная мебель живет в любом уголке постсоветского пространства. Обычные оконные рамы и скрипучие дверные петли. Но сейчас скрипеть ими никто не смеет — глава дома говорит с гостями:
 — Антилопу вы так просто не увидите… Нынче сайгак боязливый пошел, — постепенно, словно рассказывая сагу, говорил Бикшиев, — раньше он человека не боялся, спокойно выходил на дорогу. А теперь приходится идти глубоко в степь — без оружия и без фотокамеры. Зверь же не отличит. Уж очень он пострадал за последние 40 лет: было 700 тысяч голов, сейчас еле 20 тысяч наберется. Что поделаешь с проклятым браконьерством?..

— Но вы же охотовед — кому знать ответ, как не вам?

— Да, калмык в душе своей — охотник, этого не вытравить, — помолчав, заметил наш хозяин. — Я и сам всегда был таким: если чувствуешь силу, почему не встать, не взять винтовку, не выйти на единоборство с сильным противником? Вы думаете, сайга — легкая добыча?! А вот она разбежится до 90 километров в час — попробуйте, подстрелите. Все из-за носа. Он действует как настоящий кислородный мешок, позволяя копытному не задыхаться на бегу. Но когда расстреливают животных с вертолета и не смотрят, самка ли под тобой, детеныш ли — с этим варварством я никогда не смирюсь.

Тут охотовед даже слегка ударил кулаком по столу. Потом продолжал уже мягче:
 — Вообще-то особенно стали свирепствовать браконьеры в начале 90-х. Просто от нужды. Есть людям было нечего, а у сайгака мясо диетическое. К тому же развалился весь старый охотнадзор… А теперь все больше за рогами гоняются. В них пантокрин — говорят, очень ценное вещество.

— …А все же, чем оно так ценно? От чего помогает? — перекрикивая гул «шнивы», наседала я сутки спустя на нового ученого провожатого, профессора биологии Арылова, который, бросив текущие лекции в Элистинском университете, любезно согласился показать нашей «команде» заповедник-питомник Яшкульский. Там калмыцкая антилопа нашла надежный приют.

— Поверите ли — не знаю. Вокруг препаратов с пантокрином столько тумана… А фармацевты, вообще, не любят делиться секретами, — задумчиво произнес Юрий Нимеевич. — Так вот и выходит: у них — секреты, у нас — животные. И мы во что бы то ни стало должны сохранить хотя бы минимальный генофонд. Сайга — существо стадное, ниже 10 тысяч голов — это уже не популяция. Ее шансы на выживание в степи минимальны…

При этих словах мотор в последний раз сердито фыркнул и заглох. Остаток пути пришлось преодолевать пешком, что, однако, только воодушевило нашего ученого друга. Он метался от растения к растению, срывал пучок за пучком, страстно их нюхал, сыпал латинскими названиями. Я все ждала, когда профессор перемажется в мокрой зелени, но его университетский лоск был непобедим.

Питомник расположился на обширном пространстве — за сутки, думаю, не обойдешь. Да и границу глазом нельзя было бы определить, если б не тонкая сетка, отделяющая от воли «загон» с ручными сайгаками. Кстати, завидя нас, они так же «упорхнули» в глубь своей огромной «клетки», как поступили бы на их месте «дикари». Видимо, не такие уж питомцы Яшкульского домашние по духу, хоть и живут здесь уже в пятом поколении.

— Жаль, что вы не приехали раньше, — приговаривал меж тем Нимеевич, любовно оглядывая своих «чад». — Буквально месяц назад мы выпустили в степь трех самцов — удивительные красавцы! Конечно, надели на них спутниковые ошейники, но я этой «технике» не очень доверяю. Ошейник с себя стащить для такого рогача — можно сказать, раз плюнуть. Поэтому я не удержался и одному раскрасил бока женской краской для волос. Она издалека видна — мне уже несколько раз сообщали, что видели этого, крашеного, в степи. И раз так, я спокоен — если первый месяц на свободе выдержал, значит, и дальше будет бегать. Надеюсь, какой-нибудь юный натуралист, встретив его лет через пять, не раструбит на весь мир, что открыл новый подвид сайгака.

Сайгак — упорное животное. Случись с ним несчастье — отбился от стада, потерялся, — ничто не заставит его остановиться, пока он жив: ни одиночество в степи, ни ночной волчий вой, ни люди с винтовками. Он долгие месяцы будет бродить, голодать, но, как правило, выйдет к своим, хотя и к «другим своим». И его примут в новой семье как родного…

Путь и род — вот круг жизни «носатого» зверя. На длинном историческом пути он прошел мимо сгинувших в небытие мамонтов, туров, тарпанов, и вот наконец встретил человека. Калмыка. Выяснилось, что они родственные души — тот тоже вечно идет куда-то со своим хотоном (родовым селением).

И хотя вот уже восемьдесят лет, как мои соотечественники перешли к оседлости, они все еще кочевники — на пути к благополучию, к знаниям. И к нирване, конечно. Калмыки говорят: «Белой дороги тебе, путник».

«Последние из кюрщиков» — Складывающийся домик — Пушкин и рыжий — Что говорят бабушки

В эту экспедицию я взяла с собой 4 мечты: о сайгаке, о верблюде, о черном тюльпане и о кюре. Первая уже реализовалась. Верблюды мне обещаны, и я не очень о них беспокоюсь: для Калмыкии корабли пустыни — не сенсация. Тюльпаны — тоже. Я, правда, все равно приставала к степнякам с расспросами о главной калмыцкой легенде всех времен: есть ли в природе черный цветок, видел ли его кто-нибудь? В ответ неизменно звучало «сказочно-логичное»: не видел никто, но, конечно, он есть.

А кюр — это мясо, тушенное в собственном соку прямо посреди голой равнины, без посуды и прочих «глупостей». Рецепт вкуснейшего кушанья — народный, рожденный смекалкой предков. Чабанам, которые в старые времена пасли овец богатых земляков, редко приходилось досыта есть мясо. А калмык, как уже говорили нам моряки на Каспии, без баранины — не калмык. И следуя зову крови, он придумал ноу-хау: как достать, обработать и употребить питательный белок в нелегких условиях под открытым небом. Вкусно, питательно, а главное, если хозяин не досчитается барашка, то всегда можно списать на серую грозу овечьей жизни. Не пойман — не вор…

Со временем, однако, материально-гастрономические условия жизни улучшались, а необходимость в кюре, соответственно, отпадала. Поколение за поколением рождало все меньше мастеров-кюрщиков, и, как мне рассказывали пару лет назад, в моем поколении их осталось всего двое. Я бросила всю свою энергию на поиски хотя бы одного из них и уже через несколько дней завладела телефонным номером некоего Монголыча, человека приближенного к чародею кюра — Сергею.

В разговоре по мобильному этот труднодоступный персонаж почему-то страшно веселился, на каждом слове буквально давился от хохота. Притом, учитывая, что он произнес: «Не волнуйтесь, с одним из двух оставшихся в живых кюрщиков я вас обязательно сведу», — это звучало довольно странно.

Впрочем, к вечеру я получила от весельчака вполне деловое SMS-сообщение: «Быть завтра в 8.30 в Ергенинском на перекрестке!» И успокоилась, даже похвалив его мысленно за оперативность. Ни свет ни заря мы уже мчались со всей доступной «шниве» скоростью строго на север. Долетели раньше срока. Ергенинский находится не дальше семидесяти километров от столицы, но на указанном (и единственном в селе) перекрестке уже, как обычно, собралась целая «делегация». Коренастые мужчины, старушки в национальных костюмах, дети и свора собак, сбежавшихся на запах всеобщего оживления. Вперед выступил самый крепкий и мощный на вид мужик, недаром, что Монголыч. Из чингисидов, наверное. С неожиданной после телефонного смеха торжественностью он заявил:
 — Елена! В нашем маленьком народе осталось всего двое настоящих виртуозов кюра! Их надо беречь. Вы, вероятно, понимаете, что если каждый, кто пожелает, станет приходить и глазеть на них, это создаст им массу неудобств. Но вам я не посмел отказать…

И так далее. Насмешливый селянин говорил еще что-то в том же духе, но до меня вполне «дошло». То-то мне казалось странным: почему, когда я прилагала столько сил, вытаскивая из всех встречных драгоценные крупицы сведений о кюрщиках, эти «все», как правило, опускали глаза и таинственно улыбались. И не стыдно подсмеиваться над наивным жителем мегаполиса. Впрочем, не жалуюсь. Земляки, наверное, просто не хотели разочаровывать.

— Легче найти того, кто кюр делать не умеет. Вон у бабулек — стаж этого дела лет по пятьдесят. Правда?! — завопил Монголыч в ухо одной из них (та даже не шелохнулась) и продолжал уже серьезнее: — Не расстраивайтесь, Сергей — действительно лучший. Пойдемте, познакомимся, посмотрим, попробуем.

И всей гурьбой мы снова направились в степь, ждать «маэстро» и выбирать подходящее место для кюра. Обычно его готовят на возвышении, чтобы нижний слой почвы был сухим. Там и принялись рыть яму...

— Сергей, а как вы стали кюрщиком? — Я думала, матерый кулинар окажется стариком, а этому крепышу еще жениться можно.

— Отец делал, — последовал картинный взмах лопатой. — Я делаю — (еще взмах). Но, знаете, начал не сразу. Боялся. Впервые попробовал на собственном тридцатилетии, а сейчас мне 54.

— А чего бояться, технологию вы ведь знали?

— Барана чувствовать надо. Точно угадывать, когда мясо изпод земли доставать. Это же вам не кастрюля — открыл да попробовал. Иногда надо тушить 20 часов! А иногда восемь…

— А от чего это зависит?

— Я же говорю, от скотины зависит… И от времени года. От погоды. От того, какая земля. Вот вы сказали, что вас время поджимает, так мы сейчас совсем молоденькую овцу возьмем, года не прожила на свете!

Я невольно вздрогнула, живо представив себе, как мои же собственные предки собираются в степи. Вот они договариваются, с чьей отары будут брать сегодня «мясо». Вот роют яму: глубиною метр–полтора; снизу — пошире, вверху — сужение. Получалась форма большого кувшина. Потом набирают кизяка (высушенного навоза, то есть), жгут его в своем земляном «очаге», пока стенки не раскалятся. А в это время кто-то из них неторопливо встает, разминает ноги, пару раз согнув и разогнув их в коленях, отряхивает рубаху. Отходит на несколько шагов в сторонку, к отаре. И — дикий крик в ночи…

Простите за сентиментальность.

— Смотрите, — Сергей, как видно, уже минуты две пытался вновь привлечь мое внимание, — сначала разделываем мясо по суставам, чтобы не было острых частей, а то они могут повредить желудочный мешок.

Пока я «мечтала», баранья туша словно с неба свалилась уже освежеванной.

— Потом, не соскабливая жир, режем на мелкие куски и начиняем ими гюзян.

— Что?

— Да желудок же. Вот, кстати, бабульки уже его помыли.

Старая Валентина Кирюхаевна держала в руках какую-то тряпицу бежевого цвета и будто слегка простирывала ее. Я подошла ближе. С одной стороны материя была гладкая и скользкая, а с другой — плюшевая, кучерявая, бугристая. Гюзян — очень, по-моему, подходящее название, нежное и игривое одновременно. Но все же как удивительно, что целого барана можно запихнуть в его же собственный желудок! Если б не увидела своими глазами — ни за что б не поверила. Сначала калмыки (все как были, так и остались в национальных одеждах и не запачкали их) прямо на сочной траве солили, перчили и мяли мясо, резали лук и измельчали мускат. А потом — кусок за куском — то, что еще недавно бегало и резвилось на ергенинских лужайках, оказалось в гюзяне. Отверстие бабушки зашили нитками, обернули рубец в фольгу — и все. А в прежние века чабаны, говорят, и без этого обходились — скалывали отверстие выструганной палочкой и туго завязывали шнуром. Теперь Сергею оставалось только уложить диковинный «пакет» в «кувшин» и заложить его слоями горячей земли с золой. Иногда еще костер разжигают над ямой, а иногда и нет — все зависит от интуиции кюрщика.

Однако, как ни молодо было животное, принесенное ергенинцами в жертву экспедиции «Вокруг света», у нас до трапезы оставалось предостаточно времени, и мы решили потратить его с пользой — на верблюдов. Место, где их лучше всего наблюдать, расположено в 20 километрах от поселка, «У кибитки».

Там действительно стоит старая кибитка, то ли осколок канувшей кочевой эпохи, то ли памятник ей. Каркас ее обнажен, а не покрыт войлоком, как полагается. И всякий желающий, словно в краеведческом музее, может изучать конструкцию традиционного транспортного средства калмыков.

— Вот видишь, — увлеченно рассказывал перешедший со мной на «ты» Монголыч, — решетки, шесты, круглый дымоход — и ничего больше не надо! Причем все части легко складываются, чтобы легко умещались на верблюжьей спине.

Что и говорить — здорово, хотя как эта штука действует, я так и не поняла. Но у меня и мозаику в детстве складывать не получалось…

— Сверху закрывали тканью. Красные и зеленые кибитки принадлежали самым богатым семьям, — продолжал экскурсию мой новый друг. — Белые делали для молодоженов. Ну а беднякам и цвет доставался бедняцкий — серый.

В эту секунду прямо за моей спиной раздался крик, и я резко повернула голову. Прямо на меня, быстро и бесшумно надвигались два огромных «корабля степи». Их движения были пугающе целенаправленными.

— Лена, беги! — откуда-то из другого измерения орал Наран.

— Стой, не делай резких движений! — басом возражал Монголыч оттуда же.

Я завороженно глядела на неотвратимых верблюдов. И все вышло, как в сказке или в кино про семью Дуровых. С головокружительной высоты ко мне спустились две огромные морды (черная и рыжая) с блестящими глазами и мягкими волосатыми губами. Синхронно высунулись языки. И — пошли «поцелуи». В шею, в уши, волосы. Пошли дружеские тычки носами — с моих ног до головы и обратно. Пошли долгие томные взгляды, от которых я, кажется, краснела. Что ж, знакомиться, так знакомиться. Более чернявого я прозвала за внешнее сходство Пушкиным, а рыжий так и остался Рыжим. Оба еще молодые и очень любопытные ребята. Жаль, что мне не разрешили пригласить их с собой на кюр.

О том, что мы собираемся трапезничать, знала вся северная часть республики. Не могла не знать — аромат сочного, пульсирующего мяса, только что вырванного Сергеем из «чрева степи», должен был распространиться по округе на километры. Впрочем, чутье никого не привело к нашему костру, и мы ели в своей довольно тесной компании: экспедиция «Вокруг света» и население села Ергенинского. А местные пенсионерки с лицами морщинистыми, как печеные яблоки, развлекали и удивляли нас историями.

Первая бабушка говорила:
 — Так жалко, что теперь калмыцкие платья мало носят. В детстве моем, помню, все носили. Такая красота — как степные тюльпаны, не хуже. И все мастерили, все рукоделили. Одежду кроили, шили, вышивали, всегда только одной иголкой, годами — одной! Вороты и манжеты покрывали узорами. У каждого рода был свой, так что сразу понятно, что за человек, откуда взялся… Помню, на солнце нити блестели, как роса, серебряные, золотые. Шелковые иногда встречались. Каждый цветок был как живой, каждый листик, как с дерева упал, травинка — как только скосили… Потом еще подарки по праздникам дарили. Работу закончат — и несут ее дарить. Девушки парням — сумки для табака с орнаментом. Парни девушкам — серебряные пуговицы в виде овечьей головы. Или еще что-нибудь, чтобы на пояс приколоть. Очень красивая была жизнь в моем детстве.

Вторая причитала:
 — Обида была большая. Я — еще девчонка совсем — из верблюжьей шерсти вязала носки и варежки, чтобы их на фронт потом отправляли. И вдруг нас — в Сибирь. Как сейчас помню, старики и дети от холода прямо в дороге гибли. Как идет, так и падает на полушаге, не шелохнется больше. И не хоронил никто... Куда уж тяжелее? Голодали сильно, даже калмыцкий чай не готовили. Не из чего ведь. Только если повезет, листья с яблонь оборвем в дороге, а вечером заварим — вот тебе и чай. А на место когда добрались, первый год картошку не сажали. Зачем, опять же? Думали: ошибка же вышла, скоро «там» все поймут, и мы домой поедем. А оно вон как сложилось, по-другому. Но люди вокруг жили хорошие, я сразу заметила, хотя русского языка у нас тогда никто не знал. Но как-то объяснялись, под одним же небом ходим. Делились они с нами, спасали нас. Когда мы в Калмыкию возвращались — плакали.

Третья, со славянскими чертами лица, о своем вспоминала:
 — Мы с мужем в Сибири и познакомились. В деревне Павловка. На дворе 58-й год, ему — двадцать семь, а мне пятнадцать. Но — сразу поженились. И тут же меня, сибирячку, судьба отправила в степь. Кто бы мог подумать, что меня ждало калмыцкое счастье? И труды, конечно, калмыцкие. Но, ничего. «Дед», Ольда Тольгаевич, меня языку быстро научил. Песням, обычаям. Я уже и забыла времена, когда их не знала, — полвека здесь провела. Но не безвыездно, зачем врать? Даже в Париже была, когда меня выбрали «супербабушкой Калмыкии». А вы не знали? Во всех российских областях проводят такой конкурс. Или — почти во всех. В финальный тур прошли восемнадцать женщин. Вот нас и отправили во Францию. Там попросили какой-нибудь номер представить, спеть, сплясать… А я просто рассказала нашу с «дедом» историю любви. По-калмыцки. Красиво получилось — все хлопали. Знаете, какая радость?! Господи, как же пожить еще хочется.

Халхута — Мечты сбываются. Эпилог

Ранним утром дядя Сумьян обегает все дома, нужно поздороваться с каждым соседом. Но это — уже после часа, проведенного в молитвенной комнате. Туда он приносит свежесваренный чай с борцоками — высшим существам.

Он просит небеса о гармонии и благополучии в трех мирах: человеческом, животном и растительном: «Нельзя ничего «клянчить» для себя. Надо печься о каждой букашке, тогда сбудутся и людские мечты».

В селении Хулхута они сбылись.

Как-то раз во время молитвы Сумьян подумал: почему бы не построить своими руками святыню? По всем канонам, «правильную». Старик долго размышлял. Потом поделился идеей с близкими. Потом — со всеми селянами. Те отреагировали с неожиданным энтузиазмом.

Скинулись по 500 рублей и принялись строить Ступу Долголетия.

Дело это тонкое и сопряженное со множеством мистических условий, но хулхутинцы строго соблюдали их. Фундамент копал тот, кому положено — мужчина, рожденный в год Тигра. Саша, сын дяди Сумьяна, постился 99 дней, чтобы иметь моральное право накручивать «флажки» с мантрами на тибетские палочки. Крутить их нужно слева направо, и обязательно с добрыми мыслями. Отвлекся — переделывай. В тринадцать вращающихся барабанов вместилось 40 тысяч мантр, и еще сотни тысяч — вместе с золотом, серебром и священными статуэтками Ца-Ца — «вмонтировали» в здание Ступы.

Через 99 дней посреди степи в трех километрах от селения, на том месте, где до революции стоял хурул, появилась святыня, задуманная стариком во время молитвы.

Верховный Лама Калмыкии Тэло Тулку Ринпоче, услышав об этом, обрадовался и сказал: «Если еще и монахи высокого ранга приедут в Хулхуту освятить эту Ступу, я буду считать, что свершилось чудо».

И оно вскоре свершилось. Девять известных братьев из индийского монастыря Гьюдмеда — те, кто умеет строить песочные мантры (важнейший тибетский обряд, невеждами прозванный «гаданием на мраморной крошке») — как с неба свалились на село, и в Ступе поселился дух благочестия.

Дяде Сумьяну как раз в тот день исполнилось 73 года, и у него родился девятый внук (детей тоже девять). Но и по сию пору каждое утро, чуть только рассветет, он обегает все село: нужно поздороваться с соседями, предварительно помолившись за их скот, за каждого из них, за Калмыкию и весь белый свет.

Источник

 Компания "Арт Колор Групп" предлагает Вам услуги по прямой полноцветной печати на ПВХ с высоким разрешением, кроме того Вы сможете заказать у нас любой вид полиграфии, печать на коже, изготовление и размещение наружной рекламы, а так же демонтаж рекламных площадей любой сложности.

Степью до Нью-Васюков. Часть I

Образ жизни народа в первую очередь зависит от географических условий его обитания — это вы прочтете в любом учебнике истории. Оно и верно — другое дело, что, сковавшись броней городов, современное человечество все больше освобождается от этнических различий. В самом деле, разве в центре Москвы чукча разбивает свой чум? Разве самый стопроцентный эскимос по крови запрягает собачью упряжку, когда ему надо добраться от Питера до Гатчины? Разве калмык выходит во двор черемушкинской новостройки, чтобы вскопать землю на детской площадке и приготовить в ней кюр? То ли дело — дома, в своем природном отечестве…

Республика Калмыкия

Субъект Российской Федерации, входит в состав Южного Федерального округа
Площадь: 76,1 тысяч км2
Численность населения: 299 тыс. человек (данные переписи 2004 года)
Столица — Элиста (в переводе — «Песчаная») с населением 120 тыс. человек Помимо Элисты в республике еще два города — Лагань и Городовиковск
Климат Калмыкии резко континентальный. Средние температуры января: от –7—9°С в южной и юго-западной части до –10—12°С на севере. Средние температуры июля: 23,5— 25,5°С. Абсолютный максимум температуры в жаркие годы достигает 40—44°С. Специфическая природная особенность — засухи и суховеи. Летом бывает до 120 суховейных дней. Калмыкия — самый засушливый на юге европейской части России регион. Одна из серьезных проблем республики — нехватка воды. Годовое количество осадков составляет 210—340 мм.

Калмыки ведут свое происхождение от племен ойратов, живших в Западной Монголии (Джунгарии), в XIII—XIV веках входивших в состав империи Чингисхана. В конце XVI — начале XVII века правители крупных ойратских этнополитических объединений переселились в западносибирские степи и в начале XVII века принесли присягу на подданство русскому царю. Слово «калмык» образовалось от слова «хальмг» — так называли себя ойраты западносибирских степей.

Во второй половине XVII века в Нижнем Поволжье образовалось Калмыцкое ханство. В 1771 году, когда часть калмыков, недовольных царской политикой, перекочевала в Китай, ханство прекратило существование. В 1917 году после Февральской революции была создана «Степная область калмыцкого народа». В 1920 году образована Калмыцкая автономная область, которая в 1935 году стала Калмыцкой Автономной Советской Социалистической Республикой (КАССР). Летом 1942 года значительная часть территории республики была оккупирована немцами, в январе 1943 года Калмыкия была освобождена. В 1943 году началась депортация калмыцкого народа в Сибирь, КАССР была упразднена. Лишь в 1957 году калмыки смогли вернуться на родину. Тогда же была сформирована Калмыцкая автономная область, а в 1959-м восстановлена КАССР. В 1993 году в Республике Калмыкия состоялись президентские выборы. Первым Президентом РК стал Кирсан Илюмжинов.

Калмыки — в своем роде уникальны: они единственные в Европе исповедуют буддизм, к тому же являются единственными монголоязычными европейцами. В 1996 году открыт самый большой в Калмыкии и крупнейший в Европе буддистский храм Сякюсн-Сюме. В республике действуют Крестовоздвиженская православная церковь в с. Приютном, православный Казанский кафедральный собор в г. Элисте, мусульманская мечеть в п. Прикумском, две католические часовни — в г. Элисте и с. Веселом Городовиковского района.

Центром высшего образования считается Калмыцкий государственный университет (открыт в 1970 году). В Калмыкии 3 театра, 2 музея, 175 библиотек.

Достояние национальной культуры — героический эпос «Джангар». В Элисте создан научный Центр джангароведения. Каждый год в столице проводится праздник Джангариада с состязаниями в стрельбе из лука, метании копья, бросании аркана, национальной борьбе, скачках и джигитовке с древними играми ойратов, с воссозданием сцен быта и уклада жизни кочевников.

С высоты птичьего полета Элиста мало чем отличается от прочих областных центров бывшего Союза и нынешней России — сплошь невысокие и унылые типовые дома. Но все же и у нее есть собственное лицо. Оно проступает в приземистых статуях широкоскулых богатырей на площадях, в глазах фантастических орнаментальных драконов, на каменных глыбах с явным, хотя и неясным философским подтекстом…

«Памятник» Белому старцу Цаган Ааву (хранителю пастбищ и покровителю всего живого), стилизованные храмовые ворота на центральной улице города, автобусные остановки, декорированные в псевдовосточном духе, — все это оставляло бы впечатление простодушного этнического китча, если б не особый смысл, заключенный в «завитках» калмыцкой архитектурной логики. Своеобразие характера проникает повсюду.

Как, например, сложилась судьба обычного, полагавшегося Элисте «по рангу» памятника Ленину? При развенчании советской идеологии его не тронули. Но еще через несколько лет буквально в пятидесяти метрах поодаль воздвигли большую позолоченную фигуру Будды. И тут вдруг оказалось, что один вождь (просветленный) смотрит другому (пролетарскому), так сказать, в спину. Тогда Ильича просто развернули на 180 градусов — лицом к святыне. А потом еще подумали и вовсе перенесли в другое место — очевидно, чтобы парадоксальное соседство не смущало ни самих «соседей», ни публику.

Или — как понимать скульптурную композицию «Эхо», метко прозванную в народе «Мужиком без сердца» (дословно: «дутур уга» — «нет внутренностей»)? Сидит бронзовый человек 3,5 метра высотой, а вместо груди у него — дыра в форме общетюркского струнного инструмента домбры… Дыра — это, очевидно, предчувствие тотальной свободы в бесконечной степи: заворачивай, куда хочешь— все равно не изменятся ни пейзаж, ни настроение, ни мелодия. Авторы имеют в виду, что в такой «беспечной обреченности» — калмык весь, вся его душевная подноготная, конечно, буддистская по своей природе — и касается она даже тех, кто себя буддистами не считает.

А вот, с другой стороны, — Калмыкия, обращенная в будущее. Всероссийски известные ныне Нью-Васюки, расположенные к юго-востоку от республиканской столицы, называются городом Сити-Чесс и выражают авангардные представления нынешних властей о модернизации, народном счастье и тому подобном. «Островок Европы» в степи, официально посвященный шахматам и только им. Все эти миниатюрные палаццо носят названия, связанные с древней игрой: «Белая ладья», «Черный конь» и так далее — совершенно в духе предсказаний великого комбинатора. На деле же все они вмещают более широкий символический смысл. Здесь и идея единения небольшой нации — редкий калмык так или иначе не приложил руку, голову или копейку к «великой стройке». И стремление обратить на себя внимание «большого мира». И, возможно, даже глубоко затаенная тоска по оседлости, по приюту, посещавшая многие поколения здешних жителей, пока они не бросили кочевать…

Идея Сити-Чесса родилась, утряслась и воплотилась за два года — к крупнейшему за всю историю России Международному шахматному турниру, организованному калмыцким президентом Кирсаном Илюмжиновым, который, как известно, по совместительству является президентом ФИДЕ. Однако партии окончились, спортсмены разъехались, пешки и фигуры вновь легли на дно коробок, а маленький элистинский Манхэттен остался. И по обычным рыночным законам попал в руки обычных зажиточных горожан, среди которых преобладают почему-то футболисты (на любви народа и властей к этой более подвижной игре я еще остановлюсь ниже). Так что теперь между космополитических стеклобетонных зданий, в сверхсовременных лабиринтах дворов постоянно мелькает черно-белый мяч… И результат — налицо. Уже седьмой год «заштатная» некогда команда «Уралан» играет в высшем дивизионе.

Вообще, если есть на свете «великая калмыцкая мечта» (а почему бы ей не быть, чем «наши» хуже американцев?), то она сконцентрирована здесь — среди этих «реализованных вживе амбиций», под памятником их бессмертному литературному вдохновителю Остапу Бендеру. Кстати, последнего, хоть он и был сыном турецкоподданного, калмыки уверенно считают своим. В самом деле, ведь этот герой, во-первых, вечно странствовал, во-вторых, непосредственно разработал план Нью-Васюков, в-третьих… В жилах многих знаменитых людей текла калмыцкая кровь. В ленинских, например, и, кажется, даже в пушкинских. Почему герою «Двенадцати стульев» не присоединиться к ним?

А если серьезно, темперамент Остапа Ибрагимовича действительно вполне созвучен вышеуказанной «калмыцкой мечте». На здешних равнинах живет необыкновенно жизнестойкий и «боевой» народ. Бешеное стремление к победе, к успеху, даже странное для буддистского этноса, — ему очень свойственно. Кроме того, он горд иногда непомерно — «нас мало, и нас все должны знать!» Отсюда, кстати, никогда не терявший силы культ высшего образования. «Друг степей калмык», пожалуй, не совсем тот (или уже не тот?) архаический пастух-философ, каким он виделся «солнцу русской поэзии». Иное дело, что, не отказываясь от амбиций, мои соотечественники изо всех россиян по-прежнему живут самым «заповедным» патриархальным образом. Кто желает пройти, хотя бы бегло, по жизненной дороге калмыка, тот должен отправиться в степь и «прочесать» ее. Что и сделала экспедиция «Вокруг света»…

«Антилопа шнива» — К вопросу о калмыцкой красоте — Оля-тензин

— «Наран» значит «светлый». Или даже «солнце»… Но тут нет ничего особенного. Так часто называют тех, кто родился в воскресенье. А вообще у меня, как у всех «нормальных» калмыков, есть и второе имя — Слава. Чтобы два бога смотрели, чтобы шульмусов обмануть... Кто такие шульмусы? Злые духи.

Степняки вообще не «по эпохе» суеверны. Даже удивительно, почему это «рулевой» нашего маленького экипажа Наран с такой легкостью привел в разговоре свое «запасное», «магическое» имя. Обычно все, даже люди образованные, боятся, как бы не услышал кто-нибудь из пресловутых шульмусов. Но мы с фотографом, очевидно, внушили водителю доверие: пробуравив нас глазами в полном молчании, он стал вполне разговорчив, и наша экспедиционная «шнива» вполне подошла для «светской гостиной».

Не слышала такого сокращения в других местах, но на моей малой родине так зовут новомодный автомобиль «Шевроле-Нива». Она вообще была нашим всем — домом, караваном и даже «дипломатическим представительством»: куда ни приводила нас дорога, местные жители всегда издали узнавали вокругсветовскую «антилопу-гну» и выносили навстречу хлеб-соль. Через сутки нашего пребывания на калмыцкой территории я вполне убедилась: сарафанное радио в традиционном обществе — надежнее всякого Интернета. От Элисты до самых до окраин каждый ребенок знал, что приехали «высокие гости». И встречали соответственно. Даже флаг журнала, против всяких правил, мы не вернули в редакцию. Его пришлось подарить одному из сельских музеев — директор смотрела на бордовое полотнище с таким вожделением, что никто не посмел ее разочаровать.

Подпрыгивая на ухабах, джип быстро удалялся от накатанной колеи в глубь степного пространства — навстречу вступившей в свои права весне. В открытое настежь окно вместе с «сухим» ветром врывался запах молодой полыни. Цвета тоже были весенними — любые оттенки зеленого на каждом квадратном метре травы, которая лоснилась и блестела на солнце, а сверху вся эта здоровая природная красота покрывалась куполом радикально синего неба.

— Ну вот, видите, это оно — Одинокое! Я же говорил, правильно едем. — Наран ткнул пальцем в горизонт.

Посреди плоской и шершавой, как стиральная доска, равнины торчал один-единственный «столб», поросший листьями. Сквозь негустую древесную крону просвечивали желтые лучи, а к ним между ветвей, пытаясь как можно выше привязать какую-то яркую ленточку, тянулась долговязая юношеская фигура (небольшая группа подобных же фигур расположилась поодаль на траве). Вообще, ствол и ветви Одинокого и так уже едва проглядывали из-под тысяч расписных «бинтов». Трепеща на ветру, они невнятно шелестели, словно бы повторяя слова начертанных на них молитв и пожеланий. «Только бы сбылось…»

«Похоже на центр Вселенной», — подумала я, смутно припоминая подобную картинку из энциклопедии «Мифы народов мира», которую листала в детстве.

В это время к нашей «компании» присоединились еще двое — монахи в своих неизменных полыхающе-красных одеждах. Они любезно поздоровались, но, естественно, ни в какие беседы не вступали, пока не исполнили несложный на вид буддистский ритуал. Вокруг Одинокого необходимо обойти в сосредоточенном безмолвии несколько раз (сколько именно — зависит от специфики и цели обряда). Мысленно приобщиться к святому месту и обменяться с ним энергетическим импульсом. Потом уже можно и разговаривать:
 — Сто пятьдесят лет назад этот тополь посадил Кургаш Бакши, известный калмыцкий лама… Собственно, посадил он много деревьев, сам черенки из Тибета вез. А прижилось, как видите, только одно, — монах изъяснялся по-русски чисто, но с легким и каким-то непривычным гортанным акцентом, который, впрочем, очень «подходил» к степному эху. — Этот Бакши учился в Тибете и, говорят, не напрасно. Стал врачевателем. Большой дар у него открылся.

Я слушала и думала: что за последнее время изменилось в Калмыкии? В укладе жизни, наверное, не так много. Разве что за последние 10—15 лет совсем другим стал «эталон» красоты. Раньше красивой считалась женщина, сбоку тонкая, плоская, как ладонь, и с кривоватыми ногами (значит, хорошая наездница). А теперь глобальная смена эпох, похоже, повлияла даже на генотип нации: откуда ни возьмись, появился вполне европейский тип внешности. Выросло поколение высоких, длинноногих, стройных, неотразимых барышень — притом, что, конечно, экзотическая «изюминка» в них сохранилась... Вероятно, дело тут в питании: калмыки стали есть больше фруктов, овощей, и вообще, их рацион сблизился с общероссийским. Ну и, конечно, стандарты мировой моды — куда от них денешься?

Вознамерившись поделиться лирическими мыслями со вторым из присутствовавших монахов — все же мужчина и должен смотреть на такие вещи более трезво, — я вдруг с изумлением поняла, что это, собственно, не монах, а монахиня. Девушка, хотя и не вполне соответствующая новому стереотипу красоты. Очень юная, с кротким взглядом черных глаз. Круглая голова острижена ежиком, как у всех ушедших от мира буддистов:

— Что делать?.. А раньше коса была дли-и-инная, ниже пояса. Жалко было отрезать, — молвила хрупкая барышня так тихо, что пришлось напрягать слух.

— Вообще, у калмыков не принято отдавать дочерей в монастыри. — Тут же вмешался ее старший товарищ. — Собственно, и монастырей-то кочевники никогда не строили. Представляете, за все время после 1917 года у нас были только три монахини. Одна из них — наша Тензин Дюнзанг.

Тензин, в миру Оля, живет с мамой, но каждый день ни свет ни заря выскальзывает из дому — на духовное служение.

На вопросы не отвечает вовсе, а только все ниже опускает светящиеся «пуговки» глаз, тихо смеется и молчит. Это похоже на буддистов — они высказываются лаконично и только, когда хотят. Иногда ждешь от них необходимого, казалось бы, слова, и — тишина. А иногда они начинают говорить на «ровном месте». Но в любом случае, остается ощущение «недосказанности», загадки.

Скажем, пока я пыталась разговорить Олю-Тензин, фотокорреспондент журнала все сетовал на сапфировые тучи, пришедшие невесть откуда и лишившие его возможности «прицелиться» к пейзажу. Монах же, Олин «напарник», стоял в это время в сторонке и как-то странно двигал кистями рук — мне не было видно, как именно. И вдруг чудесным образом снова появилось солнце. Вот и гадай, почему так все совпало, кого «послушалось» солнце — громко стенавшего фотографа или совершавшего загадочные пассы «божьего человека». Фотокор уверенно приписал успех последнему.

Национальный пунктик — «Шатта — Народ отта» — У коров депрессий не бывает — Ом и ум

В поселке Шатта — народ отта, то есть, переводя с калмыцкого на русский: народ задиристый и хулиганский.

Впрочем, поначалу, гуляя по Шатте, мы никакого народа вообще не обнаружили. Старинное село в Кетченеровском районе, где всего около ста домов, по большей части обветшалых и небогатых, опустело. Оказывается, так бывает не только в городах, но и посреди степи: стоит только начаться футболу, и прекращается жизнь на улицах и площадях. Куда при этом девается женское население — загадка. Спортивный ажиотаж не спадает, даже если футбол предназначен тем, «Кому за сорок» — так назывался организованный здесь турнир с участием пяти команд из разных сел республики.

Одну из них тренировал некто Санал Аляевич, которого мне рекомендовали как известного знатока народных обычаев, человека надежного и, вообще, большого оригинала. Аляич вроде бы изъявил готовность свозить нас в свое родное село имени Чапчаева, известное главным образом лучшими коровами «эндемической» калмыцкой породы.

Скоро, однако, стало ясно, что спортивный долг для этого человека — безусловно превыше нашего расписания. Даже мои раздраженные выпады, вроде: «Аляич, скажите, к вам экспедиции «Вокруг света» каждый день приезжают?» — ничего не могли изменить. Впрочем, не влияли они и на добродушный настрой нашего нового товарища.

— А вы как думали? Футбол— национальный пунктик!

— Даже если бы мне сказали, что горит мой сарай, я не покинул бы поля, — поддакнул находившийся тут же маленький худой парень по имени Дмитрий.

У Черного Димы, так позже прозвала я его за «вековой» загар, цвет кожи был действительно черным, что характерно для работяг из степных селений, которые три четверти жизни проводят под палящим солнцем.

Да, прохлаждаться здесь не приходится. В Димином хозяйстве — 16 коров, 6 телят, десятки овец, и это хорошо сказывается на его душевном здоровье. Он готов без конца острить и дерзить, если подвернется случай, а после с той же легкостью переходить к полному благодушию, освещенному доброй белозубой улыбкой на «закопченном» лице (у калмыков, вообще, как правило, отличные зубы — сказываются столетия мясомолочной диеты). «Кто держит скот, у того рот всегда в масле», — радуется Дима, и эту радость способен нарушить лишь какой-нибудь забавный пустяк. Скажем, сегодня его бравая команда все же проиграла матч. И ее немного расстроенный тренер Аляич все же отправился с нами в Чапчаево. Правда, через минут пятнадцать он уже пришел в хорошее расположение духа.

Аляич вообще принадлежит к породе людей с врожденным обаянием — хотя и непонятно сразу, чем «берет». Невзрачный, сухопарый, подвижный человек, вероятно, за сорок, но выглядит гораздо моложе (я заметила, что по внешности почти никогда не удается определить возраст калмыка)… Типичный селянин, хотя и учился на историческом факультете университета, а позже преподавал в школе (правда, почему-то физкультуру). Потом еще 13 лет руководил тем же средним учебным заведением. Теперь «пошел в гору»: возглавляет организацию с диковинным названием «Элистинское спортивное воздухоопорное сооружение». Там четыре теннисных корта, поля для мини-футбола, волейбола и так далее, а деятельность Аляича заключается в устройстве турниров по всем этим видам спорта.

— В степи легко заблудиться, черти водят, — рассказывал Аляич. — Человек, бывает, сам отлично понимает, что крутится на одном месте, а сделать ничего не может. Без провожатого никак нельзя...

Да и провожатый, как выяснилось, тоже не застрахован от происшествий.

Директор воздухоопорного сооружения как в воду глядел: мы заблудились, но… никакого страха я не ощутила. Наоборот, пришло чувство абсолютной свободы, незнакомое мне раньше. Тут же закружилась голова: от запаха молодой полыни, говорят, можно потерять сознание. Пройдет всего неделя-другая, она созреет, и по степи распространится иной аромат, более густой, тяжелый, насыщенный. И уже не такой пьянящий. Но сейчас одного вдоха оказалось достаточно, чтобы улетучилось мое нетерпение, беспокойство, желание скорее добраться до цели. Заблудились? Проторчим здесь месяц? Ну и ладно.

— Вот именно. В наших краях чем сильней спешишь, тем скорей застрянешь. Это вам любой чабан подтвердит. А вы — впечатлительная натура, — похвалил меня скорее интонацией, чем словами Аляич, когда его зоркий глаз уже взял свое, и «шнива» развернулась в нужном направлении. — И правильно. Степи нужно доверять, тогда и она тебе доверится. Если потерял дорогу — оглядись по сторонам. Казалось бы, все ровно, но всегда найдется зацепка. Там, где мы плутали, помните, курган был?

— Помню.

— На этом кургане меня еще отец учил ориентироваться в степи. А что там, под холмом, знаете?

Это я как раз знала: по Калмыкии там и здесь разбросаны знаменитые скифские захоронения. Мне всегда было интересно представлять себе: еще не построены ни Колизей, ни Кремль, ни Нотр-Дам, а эти могильники уже стоят посреди степи — точно такие же, как сейчас… Аляич, однако, не дал разгуляться моему воображению:
 — Ну вот. Заберешься на вершину, и сразу видимость — в три раза дальше. Порядок, этого достаточно! Калмыки ведь все дальнозоркие. За 50 километров могут всадника разглядеть или быка.

С быком и его многочисленными «подругами» мы в Чапчаеве, собственно, познакомиться и собирались:
 — У Малыша родословная почище, чем у Николая Второго, — горячился, расхваливая своего «земляка», наш проводник. — Любой хозяин в республике мечтает, чтобы он покрыл его скот. На всех московских выставках призы получал, зверь — машина!

…На морде тысячекилограммового Малыша застыло выражение детского удивления, видимо, оно и подсказало такую кличку — оксюморон. Не знаю, как насчет родословной, но живет он на своей животноводческой стоянке (постепному — «точке») весьма вольготно. Шерсть блестит, всегда чист, всегда сыт, и ходят за ним чуть не круглые сутки двое дюжих ребят, сыновья чабана. Находясь под впечатлением от вида рогатого красавца, я даже пыталась их расспросить, чем, мол, вы его кормите, как заботитесь, в чем секрет?

Парни в ответ, по местному обыкновению, молчали и улыбались. Так что я почувствовала себя в неловком положении. Ведь действительно никакого секрета тут нет. Калмыцкий скот уникально жизнестоек благодаря естественному отбору за столетия кочевий. Как изящно выражаются хозяйственные чиновники в Элисте, «у нашей коровы не зафиксировано депрессивных явлений». Она двигается гораздо больше, чем любая ее «родственница» в любой другой российской области. Фактически это — до сих пор полудикое животное, гуляющее и пасущееся само по себе. В поисках корма степная буренка проходит до 50 км в сутки, постоянно пребывая, таким образом, в хорошей «спортивной» форме, но и не худея — благодаря богатству степных трав. Отсюда — превосходное мясо, прозванное «мраморным», не сухое, не жирное, а очень «правильное». Но это, как говорится, по праздникам. Калмыки экономно относятся к такой замечательной скотине, тем более что за ней и следить особенно не нужно, даже при отеле. Кочевые коровы — отличные мамаши. Родив, прячут детенышей в ковыли так, что не найдет ни человек, ни волк. А если серые враги все же нападут, то ничем не поживятся: копытные мгновенно выстраиваются в круг, в центре которого находятся телята, и… раскачиваются из стороны в сторону, плечом к плечу, отпугивая хищников. Только что буддистские мантры не читают…

…«Ом прва заня де ди ди!» «Ом прва заня де ди ди!» — дружно скандировал экипаж «шнивы». После насыщенного общением с крупным рогатым скотом дня мы чувствовали сильную духовную жажду, и тут калмыцкая религиозная традиция пришла нам на помощь.

В буддизме есть мантры на все случаи жизни. Этой — на случай трудного испытания (например, экзамена) — Аляича научила его бабушка, когда он стал студентом. Попробуйте проговорить эти «неудобоваримые» слова быстро, как скороговорку, и много-много раз — увидите, что у вас получится по-русски: «ум прав(ильных) знаний тебе».

Но это, конечно, не более чем мнемонический прием, а на самом деле, древняя формула составлена из сложнейших — и фонетически, и семантически — понятий. Знаменитое «ом», к примеру, означает что-то вроде наивысшей способности сознания. Этим слогом начинаются многие буддистские молитвы и речения. В частности, «Ом мани падме хум». При восприятии на слух, да еще и с неизвестного языка, звуки искажаются, так что «от греха подальше», я попросила Аляича записать мантру в моем блокноте. И, к удивлению своему, прочла вместо «ома» — «ум».

— Я ведь не настаиваю, — отбивался проводник от моих попыток углубиться в тему. — Может, это и неверно. У нас в Калмыкии, вообще, пишут кто в лес, кто по дрова, но мы не виноваты. Алфавит четыре раза менялся! До 1917 года у нас были собственные буквы, тодо бичиг — «ясное письмо». После революции зачем-то их сменили на русские.

— Ясно, зачем. Для порядку. Чтоб как у всех, — вдруг заметил философски Наран.

— Но в результате дело совсем запуталось, — возразил Аляич. — Как, спрашивается, изображать калмыцкие слова новым шрифтом? Учителя говорили: «пиши, как слышишь». И, естественно, все стали писать по-разному. Решили перейти на латиницу, кто-то сказал, что она лучше соответствует нашим звукам. Оказалось, ничего подобного. И опять на кириллицу «вернулись»…

— И что же, так теперь и пишите, как Бог на душу положит?

— Не без этого. Хотя, конечно, ввели по учебникам строгую норму. Да и народ больше учиться стал. Вы же знаете, «неуч» — для калмыка худшее ругательство.


Источник

 Компания "Арт Колор Групп" предлагает Вам услуги по прямой полноцветной печати на ПВХ с высоким разрешением, кроме того Вы сможете заказать у нас любой вид полиграфии, печать на коже, изготовление и размещение наружной рекламы, а так же демонтаж рекламных площадей любой сложности.

Жаркие топи Флориды

Национальный парк Эверглейдс занимает почти весь юг полуострова Флорида на Североамериканском континенте и включает в себя часть прилегающей акватории — от побережья до цепочки островов Флорида-Кис. Его главное богатство — тропические болота и мангровые заросли, служащие прибежищем диковинных птиц и обманчиво сонных аллигаторов.

Все-таки удивительные возможности предоставляет порой наша жизнь. Прошлой зимой мне посчастливилось совершить увлекательное путешествие: я прилетел из заснеженной Москвы в Нью-Йорк, потом в Бостон, откуда неделю спустя двинулся с друзьями на машине в неблизкий путь до штата Флорида, вдоль Восточного побережья США — навстречу лету. В окрестностях Бостона еще лежал снег, когда всего через двое суток мы достигли тропической зоны и оказались в плену 30-градусной жары. Но манили нас вовсе не бесконечные песчаные пляжи Майами. Гораздо больше мы жаждали дикой природы, сохраненной в национальном парке Эверглейдс.
Континентальная часть парка представляет собой болотистую низменность с уникальной экосистемой. Правда, ее поддержание уже во многом искусственное, и даже болота сейчас подпитывают через систему каналов. Когда-то естественное увлажнение южной части полуострова обеспечивал сезонный сток из расположенного несколько севернее парка озера Окичоби. Благодаря рельефу вода из озера растекалась потоком 50-мильной ширины, прозванным индейцами «рекой травы». Хотя глубина этого потока была небольшой — по колено, он вполне обеспечивал влагой обширные площади южной Флориды. Тысячелетиями здесь складывалась благоприятная среда из болот и тропических джунглей, в глубине которых обитают многочисленные виды птиц рядом с древними рептилиями, ставшими сегодня своеобразными визитными карточками национального парка. Но XX век поставил существование этой дикой жизни под угрозу. Начиная с 40-х годов во Флориде прорыли более 1 900 миль водных каналов, из которых брали воду для сельскохозяйственных нужд, а берега Окичоби заковали в бетонные набережные. Бурно разросшиеся фермерские хозяйства в большом количестве использовали пестициды, попадавшие затем с полей в воду и постепенно отравлявшие ее. Позже биологи заметили отклонения в развитии аллигаторов и некоторых других видов и связали это именно с широким применением здесь в прошлом ядохимикатов.
В довершение всего полуостров пересекла автомагистраль, проложенная с востока на запад по дамбе, перекрывшей естественный сток от озера. Болота стали высыхать, и в итоге над флорой и фауной Флориды нависла опасность исчезновения. Только в 1989 году правительство начало выполнять программу восстановления водного баланса Эверглейдс, без которого невозможно сохранить редкостный мир полуострова.

По заповедным экотропам

В Эверглейдс мы попали через главный — восточный въезд. Неширокая асфальтированная дорога пересекала весь парк и шла далее на юго-запад, до кемпинга Фламинго. По пути с обеих сторон располагались объекты, ради которых и спешат сюда туристы со всех концов света. Здесь их называют trails, по-нашему — «экотропы». Мы проехали 6 км до первого трэйла — Анхинга и через небольшую калитку вступили на тропу. Хотя под ногами был по-прежнему асфальт, мы оказались в совершенно другом мире.
Асфальтовую дорожку с двух сторон обступали невысокие заросли. Слева шла узкая протока, соединенная с поросшими маннгровыми деревьями небольшими озерцами. Благодаря длинным мосткам на высоких сваях путешественники могли вплотную приближаться к птицам и рептилиям, совершенно не мешая им. Под нами плавали аллигаторы, по берегу, вытягивая шею, чтобы получше разглядеть зазевавшуюся добычу, разгуливала цапля. Животные, привыкшие к постоянным наблюдателям и уверенные в своей безопасности, вели себя совершенно естественным образом. Прямо перед нами красовалась грациозная птица, изображение которой мы не раз уже видели в описывающих красоты Флориды рекламных буклетах, — анхинга, или змеешейка. Птица только что вынырнула из воды и уселась на берегу. Чтобы перья сохли быстрее, она распушила их длинным клювом, порой поворачивая тонкую шею на 180 градусов, доставая хвост. Этот процесс занял много времени, но змеешейке явно некуда торопиться, она красовалась перед стоящими от нее в двух шагах посетителями, совершенно не обращая ни на кого внимание, в том числе и на затаившегося рядом крупного аллигатора. Благодаря своей неприметной серо-зеленой окраске крокодил почти сливался с окружающим фоном. Зубастый хищник пребывал в совершенной неподвижности, прикрыв глаза, казалось, что он даже не дышал. Иными словами, лежал как бревно. Но мы знали, что эта неподвижность обманчива. Крокодилы, и в том числе аллигаторы, славятся способностью молниеносным броском оказываться возле потерявшей бдительность жертвы и хватать ее огромными челюстями или сбивать с ног сильным ударом мощного хвоста. Поэтому за барьер никто не лез, даже самые отчаянные фотографы предпочитали оставаться на асфальтовой дорожке в относительной удаленности от опасного животного. Вот только сами аллигаторы никого не боялись, даже людей. Полчаса спустя мои друзья стали свидетелями того, как один из крокодилов лениво переползал через дорожку в другую часть парка. Так что об осторожности забывать не следовало.

Дрейфующие аборигены

На следующий день с утра мы пошли брать каноэ, чтобы проплыть по озеру, носящему необычное имя — Пруд на 9-й миле. На берегу никого из сотрудников парка не было — полное самообслуживание. Даже перед спуском лодки на воду никто не прочитал нам курса безопасного общения с крокодилами. Видимо, рассчитывали на здравый смысл посетителей.
Озеро состоит из нескольких частей, разделенных манграми на отмелях. Чтобы попасть в соседнюю заводь, надо выйти из лодки и протащить ее через мелкую перемычку. Если учесть, что в любом месте в зарослях могли лежать аллигаторы, то трюк этот представлялся довольно рискованным, но мы его проделали. Я с фотоаппаратами уселся посередине каноэ на раскладной стульчик и полностью отдался съемке. По озеру плавали птицы, издали напоминавшие крупных уток, — бакланы. Взмах крыльями, и пара бакланов взлетела с воды, проносясь над гладью озера на низком бреющем полете. Не иначе их что-то вспугнуло, и вскоре мы увидели, что именно: из воды едва торчал нос, чуть поодаль, примерно в полуметре, смотрели немигающие глаза, далее виднелась гребенка спины. Аллигатор двигался нам наперерез. Поначалу было страшновато: кто его знает, вдруг он вздумает поточить зубы о пластик каноэ или хвостом махнет не глядя. Но крокодилы излишней агрессии не проявили, так что мы совершенно привыкли к лежащим на отмелях или в тине, сохнущим на берегу или медленно дрейфующим зубастым аборигенам. Несмотря на свой постоянный оскал, они казались нам вполне мирными. Только однажды стало не по себе, когда один аллигатор с крейсерской скоростью пошел на нас в психическую атаку: разинув пасть, он быстро поплыл прямо на каноэ. Через телеобъектив мне показалось, что опасность уж совсем рядом, но, не дойдя до нас пары метров, рептилия нырнула под лодку.
Совсем рядом с палаточным городком находился небольшой водоем с простым названием Экопруд. Деревья вокруг него облюбовали ибисы — белоснежные птицы с длинными кривыми клювами. Они перелетали небольшими стайками с одного дерева на другое, кучками сидели на деревьях, словно старушки на завалинке, и явно вели какую-то свою, непонятную нам, игру. Людям же оставалось лишь пытаться ее разгадать, наблюдая за птицами в мощные бинокли и подзорные трубы. В неглубокой воде, высматривая свою добычу, бродили цапли. Им так же, как и посетителям, нечего было опасаться — в этом искусственном пруду крокодилы, конечно, не водились, поэтому его можно было неспешно обойти по деревянному настилу. Потом — постоять на смотровой площадке, возвышающейся над водой подобно капитанскому мостику, и порадоваться заходящему солнцу, тишине, свежему ветерку, сдувающему назойливых комаров, и тому, что есть еще на свете уголки, где можно вот так погулять, на самом стыке цивилизации и дикой природы.

Сведения о парке

Основателем парка считают ландшафтоведа Эрнеста Коэ, более 20 лет доказывавшего государству необходимость сохранения дикой природы в Эверглейдс. Документ о создании этого национального парка был подписан 6 декабря 1947 года президентом Трумэном. В 1993-м парк включили в список объектов Всемирного наследия ЮНЕСКО, находящихся под угрозой. Стоимость экологических проектов для данной территории, рассчитанных на 10 лет, составила 25 млрд. долларов.

Общая площадь парка Эверглейдс — около 600 тыс. га, ежегодно парк посещают более 1 млн. туристов.

Здесь обитают 25 видов млекопитающих, более 400 видов птиц, 60 видов рептилий и амфибий, около 300 видов рыб.

Наиболее характерные для Эверглейдс птицы: розовая колпица, анхинга, белый ибис, пеликан, фламинго, баклан, белоголовый орлан, скопа, каракара, различные виды журавлей, аистов, цапель, крачек и фрегатов.

Болота и озера Эверглейдс буквально кишат аллигаторами, достигающими порой шестиметровой длины. Изредка можно встретить леопарда.

В Международную Красную книгу занесено пятнадцать из обитающих здесь видов животных.

Источник

 

 Компания "Арт Колор Групп" предлагает Вам услуги по прямой полноцветной печати на ПВХ с высоким разрешением, кроме того Вы сможете заказать у нас любой вид полиграфии, печать на коже, изготовление и размещение наружной рекламы, а так же демонтаж рекламных площадей любой сложности.

 

Убежище «пермских богов»

Почти в каждом провинциальном музее России — здесь стоит по-доброму вспомнить советскую систему государственного распределения, которая вовлекла в свою орбиту и искусство — можно обнаружить произведения, достойные особого внимания. Если не шедевры, то, во всяком случае, работы тех, кому случалось их создавать. Переступив порог Пермской галереи, даже будучи готовым к неизбежным открытиям, — приятно поражаешься увиденному.

«Эрмитажем в миниатюре» назвал Пермскую галерею директор главного музея страны Михаил Пиотровский. И это вполне справедливо: в ее собрании, насчитывающем почти пятьдесят тысяч единиц хранения, есть все, что «полагается»: египетские и греко-римские древности, вазы венецианского стекла и строгановское шитье, Рубенс с Йордансом, солидная подборка русских классиков и интереснейшие авангардные работы начала XX века.
Однако основное украшение, ради которого сюда стоит приехать специально, — единственная в своем роде коллекция деревянной религиозной скульптуры XVII—XIX веков, созданная и собранная в здешних же местах. Так называемые «пермские боги» сегодня определяются искусствоведами как сугубо самобытное, «узкоместное» явление, которое особым образом соединило в себе и языческие финно-угорские, и славянские, и индивидуальные авторские традиции, вызванные к жизни талантом крепостных мастеров — христиан в пятнадцатом–двадцатом поколении.
Но, что самое удивительное — в этих изваяниях весьма ощутимо европейское влияние. «Полунощный Спас» — такой же «агент Запада», как сама Пермская галерея, «чудом» появившаяся в уральском промышленном городе, на дальнем пути из Москвы в Сибирь.

Первый куратор

Галерея открылась для публики 7 ноября 1922 года, но в основе ее, против тогдашнего обыкновения, не было какого-либо представительного собрания, спешно национализированного советской властью. Частных коллекционеров уровня Третьякова или Щукина в провинциальном городе не водилось. Был (и то лишь с 1907-го) художественный отдел Пермского научно-промышленного музея, составленный из случайных пожертвований, в первую очередь от художников-уральцев, которым посчастливилось выбиться «в люди».
Назначенный в 1919-м первым заведующим галереей, вернее, тогда еще Историко-художественным музеем, где искусство, естествознание и краеведение жестко не разделялись, Александр Сыропятов, большой непоседа, сам организовывал экспедиции в глубь губернии для сбора оригинальных экспонатов. Он же то и дело наведывался в столицу, в Отдел изобразительных искусств Наркомпроса, где докучал знаменитому художнику Игорю Грабарю просьбами о пополнении скудной коллекции. Несмотря на такую активную деятельность, на момент открытия галереи она располагала всего ста сорока предметами искусства, так что одна из лучших на 2005 год российских коллекций возникала буквально из ничего. Но уже на первом году «жизни» в нее поступило 2 858 произведений.
Конечно, этот успех объясняется в том числе и послереволюционной неразберихой. Государственный фонд молодой республики и закупочные комиссии довольно щедро раскидывали по городам и весям «буржуйское» богатство — было бы кому принимать его «на местах» (на повестке дня стоял лозунг «искусство принадлежит народу», поэтому единственным условием приобретения бесценных работ служило обещание выставлять их). В рамках «шефской» помощи «темной глубинке» Третьяковка и Эрмитаж также получили приказ делиться с младшими товарищами.
Кроме того, инициативу проявляли отдельные особо сознательные граждане. Так, в 1926 году некий рабочий паровозоремонтного завода, имя которого, увы, утрачено «неблагодарной историей», отыскал в кладовых Госбанка (интересно, что он там делал?) и принес в галерею сладчайший «Южный пейзаж» (1866) петербургского академика-мариниста Льва Лагорио. А апокалиптический «Лесной пожар» (1897) известного до революции живописца, екатеринбургского уроженца Алексея Денисова-Уральского в 1934-м передала в музей проезжавшая через Пермь группа красноармейцев. Они сказали, что картина хранилась в штабе их части всю Гражданскую войну вместо иконы (сам художник к этому времени умер в эмиграции крайне бедным человеком).
Но, помня обо всем этом и даже о личном покровительстве не только Грабаря, но и наркома просвещения Луначарского, надо заметить: сегодняшним весьма состоятельным фондом галерея обязана в первую очередь местным энтузиастам. Второе место в их списке после Сыропятова по справедливости принадлежит Николаю Серебренникову. Двадцатитрехлетнего исследователя народного искусства пригласил из краеведческого музея села Ильинское в Пермский сам первый директор. Два года спустя, в 1925-м, Серебренников сменил его на посту, а также у руля всей экспедиционной и научной работы. Он вникал во все — формировал коллекции, составлял первые каталоги, пытался пропагандировать уральское художественное наследие (от фарфора до образцов деревянной архитектуры) в прессе.
В общем, можно без большого преувеличения утверждать, что Пермская галерея первых десятилетий своего существования — это Серебренников. Интуитивно он нащупал самый перспективный в музейном деле путь — стал для своего учреждения не просто директором, то есть, по понятиям 20-х годов, «завхозом», а тем, кого теперь назвали бы куратором. Человеком, в чьи обязанности входит сочинение концепций, стратегическое планирование, формирование внешнего вида залов. Творчество, одним словом.
Именно «кураторская» жилка помогла Серебренникову по крупицам собрать нестандартную коллекцию, где нашлось место и признанной отечественной классике, и западноевропейским произведениям XV—XIX веков, и древнерусскому искусству, и уральскому, относящемуся к тем же 20-м и 30м годам. Вся эта пестрота, скрепленная волей и духом собирателя, и сегодня не производит эклектического впечатления. В этом смысле стоит заметить, что институту профессионального музейного кураторства скоро исполнится всего полвека (до 1960-х годов даже в Италии и Франции специально нанимаемые эксперты в любом конкретном случае строго ориентировались на указания заказчика). Таким образом, дитя революционной эпохи, Николай Николаевич Серебрянников, не только эту эпоху обогнал, но и оказался большим европейцем, чем сами европейцы.
Главная кураторская заслуга этого новатора, о которой мы уже вскользь упоминали, — проект (опять-таки неожиданный термин для истории семидесятилетней давности, но иначе не скажешь) под названием «Пермская деревянная скульптура». Именно усилиями директора, вышедшего из ильинских крестьян, она оказалась в музее, составила особый его раздел, была описана и каталогизирована и, наконец, попала в поле зрения ученых, прославившись как уникальное явление. Не стану преувеличивать, заявляя, что множество туристов, ежегодно приезжающих в Пермь, имеют единственную цель: посмотреть на многочисленные скульптуры под названием «Христос в темнице».

Иисус неизвестной национальности

Николай Серебренников открыл «пермских богов» России и миру, но нашел их первым не он. Несколько разрозненных публикаций о местной культовой скульптуре можно найти еще в искусствоведческих и этнографических сочинениях конца XIX — начала XX века. А к моменту торжества Советов в губернском Научно-промышленном музее уже хранилось шестнадцать неведомо кем привезенных скульптур. Именно они потом вдохновили Александра Сыропятова на целенаправленный поиск им подобных, этим же занялся и его преемник. Между 1923 и 1926 годами Серебренников предпринял шесть экспедиций для поиска странных «идолов». А в 1928-м вышла его книга под названием «Пермская деревянная скульптура», где автор с дотошностью не искусствоведа, но землепроходца констатировал: «Во все поездки пришлось проехать 5 083 версты, из них 2 059 в. лошадьми, 2 105 пароходом и 919 в. железной дорогой; потрачено на экспедиции 193 человеко-дней. Израсходовано на все экспедиции 615 рублей… В результате составилось громадное собрание Пермской деревянной скульптуры из 412 отдельных образчиков ваяния». В самом деле, собрание получилось громадным, учитывая, что за все время, прошедшее с тех пор, соответствующий фонд галереи пополнился только на 370 инвентарных номеров.
Такую активность молодого искусствоведа легко понять, учитывая обстоятельства его первого знакомства с удивительными деревянными «земляками». В посмертном, 1967 года, переиздании упомянутой книги Серебренникова эта романтическая история, произошедшая в период его директорства в музее в Ильинском, излагается так: «Усталый, шел я тогда к себе домой. Дул порывистый ветер. У сельской околицы на кладбищенской часовне привычно хлопали обветшалые ставни окон. Вдруг заметил: против обыкновения, стучат не только ставни, но и створки дверей. Нехотя свернул посмотреть, в чем дело, и неожиданно увидел такое, что крайне поразило меня. Главную стену в часовне занимали пять деревянных скульптур. Особенно удивила меня фигура Христа с лицом татарина».
Именно «лицо монгольского типа», как более наукообразно выражался автор в официальных каталогах, навело Николая Николаевича на мысль, что пермские сакральные изваяния, которым местные резчики придавали вполне земные, «необобщенные» черты «по собственному образу и подобию», представляют собой абсолютно не каноническое, исключительное и более нигде не встречающееся христианское чудо. И за этим чудом он, в предвкушении сенсации, начал охоту — увы, по законам военного коммунизма. Бесстрастные отчеты об экспедициях Пермской художественной галереи изобилуют показательными выражениями, которые позволяют представить себе картины «добровольной передачи исторических предметов из зданий культа». Тут и благодарности за «поддержку местных властей, оказывавших в нужные моменты большое административное содействие», и сетования на «не всегда благоприятное мнение верующих». И замечательные по откровенности признания: «Приходилось быть свидетелем того, как почитание изваяния и желание удержать его в храме от получения в Галерею заставляло верующих обманывать сотрудников Галереи». Но в то же время: «В 1926 году вследствие, по-видимому, культурного сдвига в деревне получение скульптур было уже менее трудным делом»… И так далее.

О «трудностях» музейщиков и об отношении крестьян-пермяков к своим «богам» повествует, кстати, еще одна история, рассказанная Серебренниковым. Найдя очередную статую в сельской часовне, он попросил местных жителей доставить ее на экспедиционный пароход, и сам поспешил туда же. Прошел час, другой, наступили сумерки. Давно пора отплывать, прошли все сроки, а «идола» все нет. Организовали новую «поисковую партию» на берег, и все объяснилось просто. Деревенские как начали ритуально прощаться со своим Христом, так и не могли закончить. Уложили Его в предложенный пермским гостем упаковочный ящик, точно человека в гроб, и принялись плакать... Позже, у самого причала староста часовни «выторговал» себе холстину-саван, в которую скульптура была обернута, и «поспешил скорее уехать домой».
Опросы старожилов, которые не забывали при изъятии «богов» проводить «экспедиторы», в сумме подытожили отношение «простых неграмотных мужиков» к серебренниковскому делу. Директор галереи сам сформулировал тезис-диагноз: они «часто не ощущают разницы между божеством и его изображением». Эти «косные, малоподвижные, умственно отсталые пермяки» (цитата из того же автора) грызли деревянные изображения святых для того, чтобы снять зубную боль. Они верили, что скульптура, перенесенная из одной церкви в другую, сама может вернуться назад (а вот из «бесовского заведения» — вряд ли). Верили, что по ночам изваяния бродят по домам в поисках пищи и одновременно помогают обездоленным, причем бродят они так активно, что изнашивают в год по нескольку пар обуви, ею прихожане исправно снабжали дубовые изображения Христа и Николы Можайского.

Пермская скульптура и европейская мода

Подобное самозабвенное почитание статуй, их обилие, физиономическое жизнеподобие — все это вместе укрепляло Серебренникова в его идее о том, что деревянная скульптура является аборигенной и в корнях своих языческой, тем более что в этих краях довольно поздно, лишь к концу XV века, окончательно прижилось христианство. Знаменитый «звериный стиль» (древние литые рельефы из бронзы, изображавшие людей и животных), известные по летописям тотемы («суть болваны истуканные, изваянные, издолбленные, вырезом вырезанные») доказывали, что пермяцкие народности имели некоторый пластический опыт ваяния, и христианские скульптурные сюжеты попали на уже готовую почву. Только отношение к ним осталось, мол, прежним… Такое мнение пришлось вполне ко двору в период воинствующего безбожия. Вероятно, только оно и сделало возможным в 1920-е годы публичное экспонирование и изучение деревянной скульптуры под девизами борьбы против религии (христианской, да и любой, впрочем). Однако при этом и сам Серебренников, и разделявший его интерес к оригинальному народному ваянию Луначарский (именно после его одноименной статьи вошло в обиход выражение «пермские боги») не могли не замечать (и вскользь даже отмечали) в статуях «значительное влияние Запада». Прежде всего — барокко и классицизма.
«Культурные силовые линии», по выражению наркома просвещения, шли из Германии через Новгород и Псков. С другой стороны, Пермской православной епархией в XVII—XVIII веках управляли украинские архиереи, привыкшие к скульптурному убранству костелов. Сюда же ссылали поляков и шведов. Да и вообще не следует преувеличивать фактор географической удаленности Перми от Петербурга и Москвы.
Кроме того, не вдаваясь в богословские тонкости, необходимо указать еще на одно важное обстоятельство. Среди сюжетов пермской скульптуры, собранной к сегодняшнему дню в галерее, превалируют те, что связаны со Страстями Христовыми. Таково, например, «Распятие с предстоящими» и известный «Полунощный Спас», то есть изображение Спасителя в темнице после бичевания — перед казнью.
Именно «Распятие и Страсти Господа нашего Иисуса Христа» рекомендовались к изображению в деревянной храмовой скульптуре князьями церкви на Большом московском Соборе 1666—1667 годов, отмеченном уже веяниями никоновской «реформации». Они же фигурируют в Синодальных указах 1722 года, принятых петровскими сподвижниками под влиянием «протестанствующего» проповедника, поклонника Декарта — Феофана Прокоповича. Прочие образы российским «лютерам» той эпохи казались соблазнительными и чреватыми «сотворением кумиров». Выходит, пермские мастера, принявшиеся за свое богоугодное дело как раз в конце XVII столетия, оказались весьма осведомленными и передовыми.
Конечно, «пермские боги» связаны с древней языческой традицией. Память предков сквозит в их скуластых лицах, да и не могли они выглядеть иначе, ведь художники видели перед собой только подобных им. Но не стоит переоценивать дохристианское влияние. Прошу прощения за трюизм: классическая ныне народная скульптура предуральской России — убедительный пример взаимопроникновения западноевропейской и отечественной культур. И этот факт дает пермякам особый повод гордиться собственным искусством.

Геральдический собор

Самый верный способ всколыхнуть в душе эту гордость — побродить по галерее. И не только по залу третьего этажа, где более сотни знаменитых скульптур собраны на фоне резного деревянного иконостаса из Пыскорско-Ласьвинского монастыря. Кстати, именно из этого монастыря, пришедшего в упадок и разобранного еще в XVIII веке, привезли позднее кирпич и железо для Спасо-Преображенского собора, где ныне, эффектно возвышаясь над городом, располагается Художественный музей. «Главный» пермевед ХХ века, автор книги «Пермь как текст» Владимир Абашев писал об этом так: «Галерея — это место, где собирается и копится духовная энергия города. Недаром абрис колокольни собора стал эмблемой не менее привычной, чем геральдический медведь» (на гербе города изображен медведь с Евангелием на спине).
Впрочем, обитание в красивом, заметном, но не предназначенном для выставочных нужд здании оборачивается и гигантским неудобством: сегодня для посетителей доступны лишь пять процентов того, что хранит галерея. А ей, помимо собственных экспозиций, нужно еще взаимодействовать и с отечественными, и с зарубежными музеями.
Когда я приехал в Пермь, местный музей экспонировал произведения русского авангарда из одной частной немецкой коллекции, а также реализовывал совместный с Третьяковской галереей проект, посвященный салонным живописцам XIX века — братьям Сведомским (они владели землями в Пермской губернии). Сотрудники уверили меня, что так бывает почти всегда, — отсюда и дополнительный катастрофический дефицит места в галерее, но что делать?
В итоге египетские скульптуры и греческие амфоры практически навсегда заточены в запасниках, декоративно-прикладное искусство десятилетиями «временно не выставляется», с русской коллекцией прошлого столетия идет невидимая миру интеллектуальная работа кураторов.
Неудивительно поэтому, что самым интересным для меня стало как раз то, чего лишены обычные зрители, — посещение хранилищ. Длинного лабиринта коридоров и комнат, где во множестве складированы резные Христы, ангелы и святые (фантасмагорическое зрелище!), где в темноте и тесноте «толкают» друг друга потускневшими рамами Родченко и Дейнека.
Как видим, мечта Николая Серебренникова о том, чтобы прогулка по музейным залам Пермской галереи стала полноценным путешествием во времени и пространстве, сквозь культурные пласты и традиции, от дней вавилонских до наших и обратно со всеми остановками — пока не воплотилась в жизнь. Пока — не выстроено новое помещение, обещанное городскими властями (есть надежда, что в данном конкретном случае обещание будет исполнено, поскольку на мэрию, с другой стороны, давит Русская Православная церковь, требующая вернуть ей собор).
Но и в усеченном виде общедоступные богатства галереи производят сильное впечатление. В секции западноевропейского искусства (второй этаж, прямо под деревянной скульптурой) обращают на себя внимание гигантские холсты Рубенса и Якоба Йорданса. Есть чудесная работа одного из лучших европейских анималистов Мельхиора де Хондекутера «Птичий двор» с индюками в натуральную величину на фоне элегического паркового пейзажа. В итальянском зале невозможно пройти мимо небольшой, но замечательной по лаконизму «Мадонны с младенцем» Антонио да Витербо (XV век — одна из старейших работ пермской коллекции) и другой «Мадонны», кисти Франчабиджо, выполненной в духе Рафаэля.
Признанные хиты русского раздела (первый этаж) — с шумным успехом погостившие в Третьяковке — «Пленники красоты» и «Римские бани» (1858 год) итальянского художника и пермского уроженца Федора Бронникова. Обнаженная дама, помещенная в центр полотна спиной к зрителю, — настоящая Каллипига (то есть «прекраснозадая»), как сказали бы древние эллины. А если вас вдруг бросит в краску от этого «срама» — можно сразу же метнуться мимо достойнейших Крамского, Ге, Шишкина, Саврасова и Репина прямо в зал иконописи, где посреди великолепных произведений строгановской школы имеются два и вправду редчайших — северного письма. «Деисус» конца XVI века, обрамленный, будто поднос, наивным, но чистым и ясным орнаментом, и «Пророк Илия» (первая треть того же столетия), словно бы исполненный современным художником-примитивистом, — работы не совсем канонические, но подлинно эмоциональные.
А дальше — на свежий воздух, на самую середину площади перед галереей, откуда виден бронзовый мемориальный портрет Серебренникова. А если запрокинуть голову как можно выше, к шпилю соборной колокольни, можно еще раз восторженно удивиться: как странно все же, что здесь, за тысячи километров от Парижа или Бремена, за сотни — от Санкт-Петербурга, есть этот удивительный музей. Возник он вне всякой логики, благодаря энтузиазму одиночек, оказавшихся в нужное время в нужном месте.
На протяжении тридцати лет Пермской художественной галереей бессменно заведует Надежда Владимировна Беляева:
— Так или иначе, мы стараемся продолжать традиции отцов-основателей, Сыропятова и Серебренникова. А они формулировали задачу так: «Показать искусство Перми на фоне искусства страны». Кстати, как ни парадоксально, именно с классическим пермским искусством в ХХ веке становилось все сложнее. Теперь уже не найдешь «высоких» раритетов, подобных нашим деревянным скульптурам. Последняя старинная, по-настоящему ценная икона поступила к нам в середине восьмидесятых. Правда, недавно мы получили от судебных приставов четырнадцать сакральных изображений, но они, как вы догадываетесь, были изъяты на таможне. Да и денег в последнее время хватало только на то, чтобы «сторговаться» с современными художниками из нашего города (они, что греха таить, запрашивают значительно меньше столичных). Но сейчас появились некоторые возможности для постепенного возвращения в контекст всего XX века. Речь пока не идет о «звездном» состоянии 1970— 1980-х, когда галерея была всесоюзным лидером по комплектованию коллекции советского искусства, работала с Москвой и Ленинградом, с Прибалтикой, Грузией, Украиной, Башкирией… Но мы, похоже, возрождаемся, а не выживаем.
— По-видимому, главная ваша стратегическая перспектива противоположна той, что ставят перед собой большинство региональных галерей. От «краевого» материала вы уходите к общенациональному?
— Пожалуй, это так. Конечно, уникальные собрания вроде «пермских богов» и икон, выполненных по заказу семьи Строгановых, составляют наш «золотой фонд». Более того, именно они создали музею высокую репутацию и до сих пор придают нам вес на любых переговорах и торгах. Однако мне хотелось бы, чтобы такой же нашей «визитной карточкой» стали, например, первоклассные собрания XX и даже XXI веков. В следующем году мы собираемся «обнародовать» все, чем владеем в области соцреалистического искусства, благо сейчас оно снова входит в моду и в России, и особенно в Европе. На соответствующую выставку в Бельгии этой осенью мы отправим восемь работ, в том числе эскиз панно Александра Дейнеки «Знатные люди Советской страны». Вообще, как ни странно, именно отечественное искусство XX века новому поколению известно менее любого другого — так стремительно его в свое время отшвырнули на «свалку». А оно далеко не лишено смысла и ценности, иное дело, что мы плохо пока понимаем, как его оценивать, как к нему относиться и как выставлять. Но я чувствую некий социальный заказ нового общества на такие произведения, и он должен быть реализован.
— А с авангардом местная публика так же хорошо знакома?
— Авангард — постоянный раздел нашей экспозиции. Здесь есть Аристарх Лентулов, Александр Куприн, Любовь Попова, Кузьма Петров-Водкин, его пронзительный «Портрет мальчика» 1913 года вообще представляется мне символом той эпохи. Причем экспонировались они всегда, еще со времен Серебренникова, за что мне при Советской власти часто попадало. Но — удалось их отстоять, как, кстати, и иконы. Очередному чиновнику, требовавшему убрать авангард, неделями объясняли, что, хоть он идеологически и небезупречен, это — лучшее, что у нас имеется. Мы же не хотим снизить качество экспозиции. У нас — собственная гордость… И так далее. В этом смысле можно без преувеличения сказать, что несколько последних поколений пермяков основательно познакомились с авангардом. Другое дело, что и Лентулова с Куприным приходится периодически снимать и держать в запасниках — на время экспозиций, приезжающих к нам в гости.
— А вы не пробовали ввести постоянную ротацию, то есть периодически заменять в залах одну работу на другую, как делается в большинстве западных музеев?
— Пробовали и пробуем. Но проблемы постоянной экспозиции это не решает. Мы должны принимать в расчет тех посетителей (а их немало), которые впервые переступили порог музея в пять лет и с тех пор помнят, например, «Римские бани» Бронникова. Представьте, что, в очередной раз придя в галерею, они этого полотна не обнаружат. Такого гостя, боюсь, мы навсегда потеряем. И вообще, музей — своего рода заповедник вечности в суете. Он должен оставаться максимально «стабильным» и цельным, притом, что, конечно, нельзя впадать в косность. Впрочем, эта опасность нам, надеюсь, не грозит. Вот будет у нас — дай Бог — новое помещение галереи, и мы сразу откроем в нем не только полную экспозицию русского авангарда или той же деревянной скульптуры, а представим весь XX век так, как, смею сказать, не делают этого даже Русский музей и Третьяковка.
— Я вижу, вы возлагаете на переезд огромные надежды?
— Но и думаю о нем с тревогой. Достоинство сегодняшней галереи в том, что ее публичные пространства, несмотря на их катастрофическую тесноту, соразмерны человеку. Его способности воспринимать. Глаз не устает, не притупляются ощущения, как это часто бывает в крупных музеях. По-моему, нынешняя логика залов выстроена очень удачно. Вот, кажется, следовало бы начать с древнерусской иконописи, но у входа ведь гуляют сквозняки. Никто не стал бы здесь задерживаться. Поэтому зритель вначале видит наш не самый выдающийся XVIII век, потом — XIX, за ним — XX и только под конец «возвращается к истокам», то есть — к иконам. А в масштабах всей трехэтажной экспозиции венцом осмотра служит «наше все» — деревянная скульптура. Такая вот драматургия — «естественное нагнетание интереса с последующей кульминацией». Как воспроизвести ее на новом месте, мы пока не знаем.

Источник

 Компания "Арт Колор Групп" предлагает Вам услуги по прямой полноцветной печати на ПВХ с высоким разрешением, кроме того Вы сможете заказать у нас любой вид полиграфии, печать на коже, изготовление и размещение наружной рекламы, а так же демонтаж рекламных площадей любой сложности.

Улица «Райская».Часть II

Вне веяний времени

Если площадь Звезды и ее Вечный огонь автоматически вызывают ассоциации с чем-то законченным, утвердившимся, постоянным, то на противоположном конце Полей по сей день проступает образ бурного потока, пенящегося на порогах истории.

— Да-да, так и задумано. Вы же видите — пространство открыто всем ветрам, — с энтузиазмом согласились мои гиды-архитекторы.

Их коллега Жак-Анж Габриэль проявил в свое время творческую смелость: впервые в европейской истории создал просторную площадь, ограниченную зданиями (двумя дворцами, симметрично обрамляющими Королевскую улицу) только с северной стороны. А с трех других она «летит» свободно: к востоку, навстречу зелени Тюильрийского сада, на юг, к серым водам Сены, и в западном направлении, где ее венчает пестрый от загорающих на газоне парочек парк Елисейских Полей. Ну и в небеса, куда она устремлена покрытым «загадочными» письменами шпилем Египетского обелиска.

Последней детали архитектор Габриэль, впрочем, не мог предвидеть, поскольку в момент создания площади на ней собирались водрузить конную статую Людовика XV, что и было исполнено в 1763 году скульптором Бушардоном. В честь того же эгоистичного короля, бросившего грядущим поколениям фразу «После нас — хоть потоп», градостроительный шедевр получил и свое первое название.

«Потоп» случился раньше, чем многими ожидалось, — 25 лет спустя. Площадь стала Революционной. Бронзовый монарх пал, а вскоре за ним последовали и живые. Именно здесь в январе 1793 года установили страшное изобретение доктора Гильотена, и кого только оно через себя не пропустило. За Людовиком XVI последовала его блистательная супруга Мария-Антуанетта. Затем — защитники старого порядка: постаревшая фаворитка дю Барри, бесстрашная убийца Марата Шарлотта Корде. Еще позже — поборники нового порядка, принесенные в жертву революционному террору: Сен-Жюст и Дантон. И наконец, «главный террорист» — Робеспьер.

Всего за один год — 1 343 публичные казни, которые поначалу пользовались шумным успехом: на Елисейских Полях дети и молодежь облепляли кроны всех деревьев. Но со временем город ужаснулся и притих, как после Варфоломеевской ночи. Призадумался. И когда все кончилось (уже в «вегетарианское» правление Директории), почел за благо смыть с площади кровавый след, реабилитировав ее именем «Конкорд» — «Согласие».

Позднейшим же властителям Франции хватило ума больше не «вовлекать» площадь в исторические эксперименты с сомнительным исходом. Окончательно традицию закрепил король Луи-Филипп, поручив своему весьма изобретательному архитектору немцу Якобу Хитторфу украсить пространство к западу от сада Тюильри «вневременными» монументами: тем самым обелиском — подарком паши египетского Мухаммеда Али, двумя фонтанами, похожими на те, что бьют на римской площади Святого Петра, и по периметру— аллегорическими скульптурами главных французских городов: Бреста, Руана, Лилля, Страсбурга, Лиона, Марселя, Бордо и Нанта. Что может быть аполитичнее?..

Мода, которая разрушает дворцы

Не успел энергичный Хитторф закончить свою «миротворческую» деятельность на площади Согласия, как его тут же перебросили дальше, на Поля.

Начиная с 1838 года он занят их капитальным переустройством. В «нижней», ближней к пляс де ля Конкорд, части интенсивно настилаются новые тротуары. Разбиваются аллеи и фонтаны. Загораются вечерними газовыми фонарями (редкими в те времена даже для Парижа) увеселительные заведения: цирк, несколько круглых панорам и четыре павильона — уже упоминавшийся «Ледуайен», «Л`Орлож», «Л`Альказар д`этэ» и «Лез Амбассадер», в новую эпоху преобразовавшиеся в ресторан, театр и кабаре соответственно.

1839 год. Еще один Панорамный павильон открывается выставкой бывшего наполеоновского офицера Шарля Ланглуа, и это дает новый толчок превращению Елисейской магистрали в ультрамодное место. На новом гребне бонапартизма в городе считается неприличным не увидеть картины «Пожар Москвы 1812 года»…

Забавно, кстати, проследить за дальнейшей игрой парижских архитектурных «капризов»: поистине только во французской столице понятие моды так важно, что оно, как джинн из восточной сказки, может обрушивать и возводить дома. Миновал воинственный пыл середины XIX века, отшумела Франко-прусская война — и настала «belle epoque», прекрасная эпоха, когда людям показалось: больших общественных несчастий больше не случится… Тогда Панораму перестраивают и перепрофилируют: теперь перед нами закрытый каток Ледового дворца. Когда сгущаются первые сумерки, внутри оживляется движение. Пары развлекаются тем, что вычерчивают коньками на зеркальной поверхности собственные инициалы под музыку Оффенбаха.

А вот наши дни. На месте Ледового дворца — театр «Рон-Пуэн» (так же называется и маленький круглый «пятачок» посреди Елисейских Полей). Здесь читает лекции русский режиссер-интеллектуал Анатолий Васильев. Пожилая, но не сдающаяся Клаудиа Кардинале выходит на сцену в «легкомысленной» итальянской антрепризе. Японец — генеральный директор ЮНЕСКО, громовым голосом призывает мировую общественность к защите французской журналистки, попавшей в плен к иракским террористам. И все это вызывает бурный интерес общественности Елисейских Полей. Пульс тысячелетия — тоже парижская мода.

Неизменным сквозь эпохи, прошедшие перед нами, осталось то, что изменить вроде бы легче всего, — сады. Они стоят, словно гранитные, среди всех этих эфемерных павильонов, дворцов, панорам и как ни в чем не бывало благоухают всеми ароматами флоры. Мягкий климат Парижа позволяет спокойно произрастать здесь даже теплолюбивым южным магнолиям. Но магнолии ведь любимы во все времена…

Да, очевидно, Елисейские Поля и елисейская толпа — самые ветреные и самые чуткие в мире. Все вызывает их интерес, и ничто не ускользнет от их внимания. В прямом смысле — ничто. Однажды, еще в 1820 году, прогуливаясь по Полям, русский генерал Федор Ростопчин от скуки заключил с приятелем забавное пари. Он заявил, что за пять минут легко соберет вокруг себя толпу в 500 человек. Ударили по рукам. Граф вышел на середину одной из аллей и, возведя глаза к небу, изобразил на лице крайнее удивление. Не прошло и десяти секунд, как рядом остановился первый любопытный, который тоже задрал голову кверху и сощурился. Затем еще один — дело пошло.

Ростопчин выиграл пари: когда он вновь присоединился к изумленному спутнику, тихонько просочившись сквозь собранное им же «общество», оно насчитывало гораздо больше пяти сотен зевак.

Должны ли мы на основании этой истории сделать вывод, что елисейская публика состоит из праздношатающихся? Не получается. Ведь на Полях, представьте себе, гуляли и те, у кого здесь бывали дела.

Юная художница Мария Башкирцева в свое время приходила сюда высматривать предмет своей тайной влюбленности, известного герцога Гамильтона, — и потому делала вид, что просто слоняется или будто случайно проезжает туда-сюда в коляске. То же было с юным Марселем Прустом, который имел несчастье встретить на одной из параллельных магистрали аллей девушку Мари. Она стала прототипом главной героини всего его творчества, Жильберты. Встретиться снова им не довелось, но ту самую аллею «в утешение» назвали впоследствии именем несчастного прозаика.

Куда шел по утрам бородатый англичанин, снимавший квартиру в доме номер 49 на Елисейских Полях? Чарлз Диккенс шел в ближайшее кафе пить чай с молоком. Сей напиток одному ему специально там готовили. Отчего так редко выходили на прогулку трое жителей дома 54? Там актриса Тереза Гвидобони прятала от кредиторов своего любовника Оноре де Бальзака. Муж проживал тут же и очень помогал.

А вот молчаливый человек пьет в вечерних сумерках абсент в кафе у подножия Большого дворца и меланхолически глядит на проходящую мимо толпу. Жан Кокто высматривает на Полях свои надломленные сюжеты…

Кстати, о Большом и Малом дворцах. Эти главные, вероятно, на сегодняшнем проспекте здания уже целый век, с тех пор как их выстроили к Всемирной выставке 1900 года, служат классическими «конечными целями» здешних прогулок. Еще одна «гримаса» парижского тщеславия?

Впрочем, тогда Париж вообще переживал строительный бум. Только что на противоположной от Полей стороне Сены выросла ненавистная интеллигентным людям эпохи Эйфелева башня. Это потом с ней как-то смирились… А дворцы, конечно, пригодились — через них прошла вся история ХХ века. Что только не выставлялось в этих стенах! Новые сорта масла и новая военная техника. Яйца Фаберже и автомобили последних моделей...

В западной части Большого находится Дворец открытий — из единственного в своем роде музея, где научно-технические достижения цивилизации представлены в максимально наглядном и доступном виде, целый день слышны возгласы удивления и громкие споры на разных языках. Туристы охотно посещают этот неожиданный «нарост на теле чинной художественной галереи». А из южной части здания часто доносится русская речь с милым французским акцентом. Здесь помещается факультет славянской филологии Сорбонны. И это далеко не единственный штрих, связующий Елисейские Поля с русским культурным полем. Пора уже напомнить, насколько эта улица — еще и наша.

Русский след

Не знаю, есть ли в арсенале парижских гидов «русский тур» по Елисейским Полям, но то, что провести его при желании было бы можно и интересно, во всяком случае, для приезжих из России, ибо с Россией и русскими связаны многие эпизоды истории Елисейских Полей.

В 1717 году тут побывал царь Петр Алексеевич, не успевший еще стать императором. Впрочем, и Поля тогда не были еще Елисейскими, и площадь, на которой Петр I в компании герцога Орлеанского объезжал строй французских и швейцарских легких всадников и мушкетеров, еще не стала площадью Согласия. По окончании смотра французский герцог и русский царь прошли по специальному мосту в сад Тюильри, где приветствовали короля, лично наблюдавшего в тот момент за обустройством парковых аллей.

Минуло почти сто лет, и в конце марта 1814 года другой русский монарх, Александр I, на той же площади вместе с королем прусским Вильгельмом и князем Шварценбергом принимал парад союзных войск, победоносно вступивших в Париж. Парижане, особенно дамы, восторженно приветствовали «освободителей». А по окончании парада на знаменитой площади и в саду Тюильри расположился лагерь, в котором обосновались пруссаки и англичане. Русские же казаки разбили свои бивуаки непосредственно вдоль Елисейских Полей, вплоть до нынешнего Дворца конгрессов на Порт-Майо. Сам Александр I по завершении торжеств пешком отправился в находившийся тут же, на площади Согласия, дворец знаменитого дипломата и царедворца Талейрана, просившего императора-победителя оказать ему честь погостить у него. В угловом салоне этого дома в присутствии союзнических представителей царь подписал историческую декларацию об уважении территориальной целостности и того политического строя, который французам заблагорассудится избрать (хотя император отдавал предпочтение реставрации Бурбонов). 10 апреля, после торжественной пасхальной службы и благодарственного молебна, совершенного здесь же, на площади, по православному обряду, Александр переселился в Елисейский дворец на улице Фобур Сент-Оноре, тот самый, что известен теперь как президентский. Здесь он провел почти два месяца, принимая гостей и развлекаясь прогулками по парку под звуки духового оркестра.

Через улицу от дворца Талейрана, в котором тот благополучно прожил вплоть до своей кончины в 1838 году, — дворцы-близнецы, построенные по проекту уже знакомого нам Жака-Анжа Габриэля в середине XVIII века. В одном из них, левом, если смотреть с площади Согласия, находятся престижный Автомобильный клуб Франции и дорогой отель «Крийон». В начале 1920-х годов здесь останавливалась скандально известная пара — Айседора Дункан и Сергей Есенин. За буйное поведение русского поэта тогда выселили из респектабельного отеля. А задолго до того дворец сыграл историческую роль: именно здесь в 1778 году от имени Людовика XVI были подписаны соглашение о признании Францией тринадцати независимых штатов Северной Америки и договор о дружбе между двумя государствами. Среди тех, чьи подписи стоят под договором, был Бенджамин Франклин, хорошо знакомый каждому россиянину как минимум по 100-долларовой купюре. В правом дворце с конца XVIII столетия и до сего дня размещается Морское министерство Франции. Дворцы-близнецы, фасады которых украшены импозантными колоннадами, разделяет Королевская улица, ведущая к церкви Мадлен, то есть Святой Марии Магдалины. Между двумя мировыми войнами здесь работал русский дом моды. В Париже их было тогда немало — они давали возможность для существования многим эмигранткам. Самым известным среди них слыл «Поль Каре» (Королевская, 23), фактически возглавляемый княгиней Ольгой Лобановой-Ростовской.

А рядом, на соседней улице Буасси-д`Англа, помещался «Русский Эрмитаж» — одно из самых известных едальных заведений в тогдашнем Париже. Тут же, в доме № 1, раньше, кстати, было русское посольство. Позже сюда, уже в частный клуб «Императорский кружок», из своего особняка на авеню Монтень, 17 (он не сохранился), часто приезжал одинокий пожилой господин Жорж-Шарль Геккерен Д`Антес — тот самый, кого ненавидят все, кто любит «солнце русской поэзии». Иногда он встречал там исполненный гнева взгляд человека, который посвятил всю жизнь собиранию пушкинских реликвий. Звали этого эмигранта (по легендам — незаконнорожденного сына то ли Александра II, то ли Жуковского, а по его собственной версии — подкидыша, найденного у подножия памятника Пушкину) Александр Федорович Отто, но из любви к гению он в 1890 году по прошению на высочайшее имя получил фамилию Онегин.

Жил Онегин недалеко от Дантеса, на примыкающей к Полям улице Мариньян, 25, к которой непременно привел бы нас гипотетический «русский тур». Там раньше работал первый зарубежный музей Пушкина, где имелось немало любопытного, в том числе неопубликованные письма Жуковского, Тургенева и Мицкевича. Но в 1928 году по завещанию Отто все это отошло Пушкинскому дому.

Вернемся, однако, на сами Елисейские Поля. Здесь главный гвоздь «русского тура» — дом № 25. Это чуть отступающее вглубь от «красной линии» улицы здание сооружено в 1866 году для таинственной маркизы Пайва, в девичестве Терезы Лахман, московской уроженки. Впрочем, никто доподлинно не знал, кто она такая. Теофиль Готье даже считал ее незаконной дочерью великого князя Константина (наверняка этот «факт» был по секрету сообщен ему самой маркизой). Еще в России предприимчивая барышня вышла замуж за французского портного Антуана Виллуанга, но, попав в Париж, быстро оставила супруга ради светской жизни. Состоятельные любовники, среди которых числились композитор Герц и граф Гвидо Хенкель (родственник Бисмарка, миллионер), а также новый недолгий брак с португальским маркизом Пайва помогли ей открыть и роскошно обставить один из самых известных парижских салонов. Штофная обивка стен, резное дерево рам и дверей, лестница из редкого африканского оникса, скульптуры из стукко, щедрая гипсовая лепнина карнизов и каминов, сплошь покрытая зеркалами и мозаикой ванная с позолоченной латунной купелью — все это не могло не произвести шума среди современников. Впечатляет оно и нас. К счастью, произведение архитектора Пьера Мангэна, живописца Бодри, скульпторов Д`Обе, де Барриаса и Далу сохранилось до наших дней в почти первозданном виде.

В своем двухэтажном дворце маркиза Пайва давала роскошные приемы, на которых бывал «весь Париж»: «главный» объективистский философ Ипполит Тэн, лучший историк христианства Эрнест Ренан, прозаик Сент-Бёв, братья Гонкур, оставившие восторженные отзывы в своем широко известном «Дневнике»…

Сейчас здесь престижный англо-французский «Клуб путешественников» («Трэвеллерз»), который и взял на себя заботы о сохранности овеянного легендами памятника (субсидии на реставрацию и подновление фасада муниципалитет Парижа сулит уже много лет). Члены клуба приходят сюда главным образом для того, чтобы посидеть в ресторане, который устроен в бывших покоях загадочной маркизы. Один из его обеденных залов экстравагантно располагается в бывшей ванной комнате — можете представить себе ее размеры. Если бы кто-нибудь из семисот нынешних членов «Трэвеллерз» пригласил нас туда, мы бы получили возможность посидеть на диване, в который при помощи накладного сиденья превращена сама купель.

Вслед за русской властью и русским салонным блеском на Елисейские Поля пришел и третий компонент нашей «экспансии» — русское искусство. Его успех дорогого стоит. Известно, что французы вообще равнодушны к чужакам, а скептически настроенную «Мекку художественных мод» архитрудно удивить. Тем не менее — можно, как выяснилось. Первыми это сделали на упоминавшейся уже Всемирной выставке-1900 художники. Валентин Серов получил Гранпри за портрет великого князя Павла Александровича, а Константин Коровин — золотую медаль за построенную на берегу Сены миниатюрную копию Московского Кремля. А затем парижскую публику окончательно «добили» и покорили разнообразные инициативы Дягилева:

1906 год — на Осеннем салоне в Большом дворце Елисейских Полей он представляет внушительную ретроспективу русского искусства: от икон до Врубеля и Бенуа. Результат — Дягилев получает орден Почетного легиона (несоответствие масштаба деяния уровню награды поразило даже самого импресарио, и он почел за благо вежливо от нее отказаться).

1913-й — год знаменитых Русских сезонов в только что отстроенном Театре Елисейских Полей (авеню Монтень, 13—15, в двух шагах к югу от проспекта). То была самая триумфальная, с легким привкусом скандала, антреприза в истории балета. Чего стоит одна «Весна священная» Стравинского в хореографии Нижинского и декорациях Рериха… Тут, кстати, случился типичный «елисейский» анекдот. Взыскательная публика, не видевшая прежде ничего подобного и по привычке приняв авангард за надувательство, «Весну» освистала. Казалось бы, все потеряно. Но Дягилев спас положение. Он надел совершенно «ортодоксальный» цилиндр, взял в руки абсолютно респектабельную трость, вышел на сцену и, не стесняясь во французских выражениях, прямо объяснил недовольным, что они — темные, невежественные ослы, противники прогресса в искусстве и не понимают моды. В течение всех последующих спектаклей «Русского сезона» зрители ревели от восторга, и каждый бдительно следил, чтобы у него это получалось не тише, чем у соседа. Все-таки Дягилев был большим знатоком гламурной психологии Парижа. Недаром его именем назвали площадь возле Гранд-опера…

Магистраль обетованная

По Елисейским Полям, как мы убедились, можно и нужно фланировать в любое время суток. Есть, впрочем, важное условие — ясная погода. Вероятно, ни для какой другой из важнейших улиц мира она не играет такой роли. Атмосферные осадки «снимают» здесь перспективу, а когда ясно и вы уже исходили вдоль и поперек парижскую «ярмарку тщеславия», непременно остановитесь еще раз напоследок у площади Согласия. Или даже еще дальше — у самой пирамиды Лувра. Остановитесь — и обернитесь снова лицом к «райской магистрали». Приглядитесь: вот за далекой и «маленькой» на таком расстоянии Триумфальной аркой возвышаются гигантские параллелепипеды и кубы Дефанса — вызывающе урбанистического района, которым Париж обзавелся из желания доказать всем: косность ему чужда. И в вопросах моды он по-прежнему впереди планеты всей… Но я отвлекся. Приглядитесь — не замечаете ли вы в этой блистательной перспективе какой-нибудь особенности? Что объединяет ее композиционно?

Поля плавно, еле заметно поднимаются, несмотря на многовековые «уравнительные» усилия градостроителей. Поэтому, если двигаешься по магистрали к площади Звезды и дальше, по авеню Великой Армии через Сену в сторону Большой Арки Дефанса, получается небольшое, но все же восхождение. Таким образом физическое движение совпадает с путем познания. Логика прогулки — с логикой истории: от обелиска времен Рамсеса Великого мимо памятника мятежной наполеоновской славы — в авангардный город будущего. От воды к воде через огонь: взгляните на карте, как «обтекает» Сена весь район Елисейских Полей. А мемориал Неизвестного солдата окажется почти посередине… Будничная толпа, привычная к перемещениям по идеально распланированному «раю», вряд ли обращает внимание на эту «божественную симметрию». Да и непосильно для человеческого сознания каждый выход на какую-то, пусть даже очень особенную, улицу осознавать как ритуал.

Но в час, когда окидываешь Елисейские Поля прощальным взглядом, перед тем как уехать (в соседний округ или на другой континент — неважно) — в этот час отчетливо понимаешь: у них, «елисейцев», этот ритуал в крови. В походке, жестах, манерах и привычках.

И ничто не сбивает этот ритм небрежного «отправления культа»: ни динамика современной деловой жизни, ни, наоборот, отсутствие четкой цели движения по «Элизиуму». Пеструю толпу и нескончаемый поток автомобилей, восходящий на Поля и нисходящий от них не остановить — это и есть вечное священнодействие в веселом «языческом храме». Оно не имеет начала и конца. Разве что кульминацию: когда солнце на закате посылает последний луч сквозь Триумфальную арку прямо на золотой шпиль Египетского монумента.

Источник

 Компания "Арт Колор Групп" предлагает Вам услуги по прямой полноцветной печати на ПВХ с высоким разрешением, кроме того Вы сможете заказать у нас любой вид полиграфии, печать на коже, изготовление и размещение наружной рекламы, а так же демонтаж рекламных площадей любой сложности.