Средиземноморский треугольник. Часть I

Вид на город Корлеоне

Сицилия — «авианосец», бросивший якорь в самом центре Средиземноморья, с которого удобно стартовать в любую точку этой колыбели западной цивилизации. До Испании от Сицилии примерно столько же, сколько до Стамбула, а до Африки хоть и подальше, чем до лежащего в трех километрах итальянского «сапожка», но тоже недалеко. Кроме того, можно «улететь» еще и в глубину истории острова: от Архимеда до Гарибальди, а при желании — проложить маршрут по пространству мировой литературы: от «Одиссеи» Гомера до «Крестного отца» Марио Пьюзо.

Аэропорт «Фальконе и Борселлино» носит имя двух судей, погибших в борьбе с коза ностра. Так с первой минуты пребывания на острове «мафиозная тема» заявляет о себе. Сицилийцы терпеть не могут говорить о ней. Одни по многовековой привычке соблюдают обет молчания — омерту, другие из патриотизма: «Зачем чернить доброе имя острова?» Но многих просто раздражает то, что иностранцы, уверовав в кинолитературные клише, не собираются вникать в суть проблемы, а хотят лишь пощекотать себе нервы разговорами об «ужасах мафии».
Таксист, везущий вас из аэропорта в Палермо, ни за что не скажет, что означает красная стела у автострады. Здесь, около городка Капачи, 23 марта 1992 был убит Джованни Фальконе. Под полотно суперсовременного скоростного шоссе «специалисты» мафии заложили 320 килограммов взрывчатки: вместе с судьей погибли жена и трое телохранителей. Стела мелькнула и осталась позади — сама мысль о смерти кажется неуместной в окружающем вас раю: величественные горы, цветы, апельсиновые рощи, сбегающие к морю. Как повезло Сицилии с природой! Весна, «примавера сичилиана», лучшее время года на острове, целиком захватывает все мысли и чувства.

Точка отправления. Палермо

Палермо надвигается, как угроза, въезжать в духоту и серость городских окраин не хочется. Хаос уличного движения потрясает даже привыкших к московскому беспределу. Сразу понимаешь, что сицилийцы живут по своим законам. Не столь важен светофор, как обмен взглядами участников движения: если пешеход понял, что автомобиль поедет, то он остановится, а если пешеход настроен идти, то водителю лучше притормозить. Парадокс, но при таком постоянном «поединке воль» нет ощущения агрессии — во всяком случае, мысль о том, что если что не так, то тебя огреют по голове монтировкой, в эту самую голову не приходит.
Палермо — город, где, несмотря на прямые, как стрела, проспекты, в первую очередь в глаза бросаются экзотические черты. В самом его сердце — огромный рынок, окруженный трущобами. Во время Второй мировой войны центр столицы Сицилии сильно разрушили англо-американские бомбардировки, и в развалинах поселилась беднота, кое-как подлатавшая дома. В последние годы активно ведется реконструкция исторических кварталов, но «экзотики разрухи» еще хватает.
В архитектуре Палермо перемешались все стили, отражая запутанную и богатую историю города. Это единственное в мире место, где отметились все основные цивилизации Средиземноморья — от финикийцев и греков до арабов и норманнов. А визитной карточкой города можно считать христианские церкви, увенчанные красными «мавританскими» куполами, напоминающими мечети. Такова знаменитая Сан Джованни деи Эремити, такова Сан Катальдо. В Западной Европе подобное «исламское дежавю» испытываешь разве что в испанской Андалузии. Удивляться нечему — Сицилия два века была мусульманской.

В архитектуре Палермо перемешались все стили. Христианская церковь Сан Катальдо напоминает мусульманскую мечеть

Флэшбэк 1. Предательство
17 июня 827 года эмир Кайруана (современный Тунис), стоя на берегу, наблюдал за высадкой своей армии на землю доселе неприступной для вои нов ислама Сицилии. Византийских кораблей он не опасался: на остров арабов пригласил бывший командующий флотом в здешних водах Евфимий. Его мятеж против Константинополя дал кайруанским Аглабидам ключ к твердыне византийцев в Средиземном море. Эмир презирал предателя и клятву о помощи неверному считал уловкой, угодной Аллаху. Через год арабы зарезали неудачливого кандидата на восточноримский трон и шаг за шагом стали продвигаться в глубину Сицилии. В 831 году они взяли Палермо и сделали его столицей острова. Арабы принесли сицилийцам апельсины, алгебру, бумагу и многое другое. Спустя 100 лет пали последние очаги сопротивления христиан. Палермо со 100 000 жителей и 300 мечетями стал четвертым по величине городом Средиземноморья после Константинополя, Каира и Кордовы.
Лучше всего понимаешь важность сарацинской страницы истории Сицилии, сидя за столиком ресторана. Местная кухня очень острая и очень сладкая. Перец и сахар — арабский подарок острову. Так же как и закуски из баклажанов, без которых невозможно представить сицилийское застолье. Особенно советую попробовать капонату — рагу из баклажанов, оливок и каперсов.
Как никакой другой город Палермо дает представление о смешении культур на острове. Недаром его называют сицилийским Нью-Йорком. Вглядываясь в лица горожан, видишь, как причудливо перемешались «аборигены» и волны переселенцев и завоевателей. В старом квартале все названия улиц даны на итальянском, идише и арабском. Совершенно органично Восток в облике города сливается с Западом, опровергая слова Киплинга о том, что им не сойтись никогда. На античной колонне, встроенной в парадный портик готического собора на главной площади, высечена надпись арабской вязью, славящая Аллаха. Даже при многовековом господстве на острове испанской инквизиции никому не пришло в голову ее сбивать.

Священник на Сицилии до сих пор играет роль учителя и советчика. Набожность островитян, особенно среднего и старшего поколения, не показная, а вполне искренняя

Однако сомнений в том, что Сицилия сейчас принадлежит западному католическому миру, нет. В сквериках стоят памятники Франциску Ассизскому, сильно смахивающему на актера Шона Коннери в роли монаха Вильгельма из фильма «Имя Розы». Как когда-то типовой бронзовый Ленин в СССР, такой Франциск-Коннери имеется в любом сицилийском городке. Да и в целом, несмотря на отдельные сарацинско-византийские черты, архитектурный облик Палермо определяет все же продиктованный в XVII веке папским Римом барочный стиль.
Особенно хороши эти причудливые, щедро украшенные скульптурой дворцы и церкви ночью. Искусно подсвеченные на фоне сине-черного южного неба, они отражаются в отполированных пешеходами плитах палермских мостовых из вулканической лавы. В таких эффектных декорациях органично смотрится бурная ночная жизнь Палермо. У статуи Богоматери на площади перед церковью Сан Доменико «снимают» клиентов проститутки, а на рынке Вуччериа дерутся сдерживавшиеся весь рабочий день конкуренты-торговцы. Крики женщин, разодранные рубахи, кровь: сицилийская страсть бьет ключом.
Современные сицилийцы ничуть не менее интересны, чем творения их давних предков. Любуешься палермским собором — и вдруг сзади раздается стук «деревянных» шагов по мостовой. Какой-то толстяк ведет по улице метровую куклу-марионетку рыцаря, собирая вокруг толпу детей. Так мы познакомились с потомственным кукольником в пятом поколении Винченцо Ардженто.
Сицилийский театр марионеток — потрясающий пример взаимовлияния «ученой» и народной культур. В XVI веке великий итальянский поэт Ариосто высоким слогом рассказал историю рыцаря Орландо, «подслушанную» им у народных певцов-сказителей. Три века спустя наследники этих бардов, бродячие сицилийские кукольники, переложили «Неистового Роланда» Ариосто на язык народного театра марионеток. Роланд-Орландо вернулся из аристократических гостиных на площадь и стал главной звездой Opera dei Pupi — «Кукольной оперы», своеобразной «мыльной оперы» дотелевизионной эры.
«Мой прадед рассказывал историю Орландо за 394 представления — и зрители не уставали. Отец сократил ее в десять раз, а я втиснул всего в полтора часа», — сетует Винченцо, не выпуская из рук марионетку, которая словно сама собой танцует у его ног. Сегодня Opera dei Pupi проиграла битву современным телесериалам и выживает только за счет интереса к ней детей и туристов. Но пока творят такие люди, как Винченцо, феерический мир этого театра не умрет. «Я даже не помню, когда я начал делать куклы — кажется, я их делал всегда. Мои дети тоже выросли в театре: это наша жизнь».
Открывается занавес, и маленький, человек на 50, театрик каким-то волшебным образом раздвигается до размеров безграничной вселенной сказки. Сияют доспехи рыцарей-паладинов, без страха и упрека вступающих в битву с сарацинами, драконами и самим чертом. Звенят мечи, падают отрубленные головы, прекрасная принцесса бросается на
шею герою-победителю Орландо, королевский шут сыплет остротами. В финале Винченцо своими невероятно сильными руками кукольника подхватывает мальчика из первого ряда и ставит его на сцену рядом с Орландо. В глазах у ребенка светятся такие восторг и гордость, что я понимаю, как рождается знаменитая сицилийская верность традициям.

Великая Греция

Традиции эти уходят в глубокую древность. Стоит отъехать от Палермо на 80 километров в Сегесту, как попадаешь уже даже не в Средневековье с рыцарями и сарацинами, а в Античность. Храм в Сегесте начали строить в 426 году до н. э. афинские архитекторы, так что он почти ровесник знаменитому Парфенону.
Флэшбэк 2. Обман
Когда храм уже возвели под крышу, граждане Сегесты обратились к могущественным Афинам за помощью не только в строительстве, но и в борьбе с соседним Селинунтом. Оба эти сицилийских города были основаны колонистами, прибывшими из-за моря. Сегеста — элимами из Малой Азии, считавшимися потомками троянцев, а Селинунт и его «старший» город Сиракузы — греками из Коринфа, союзника ненавистной афинянам Спарты. Элимы и коринфские греки-переселенцы соперничали за власть на острове, причем в их борьбу вмешивался и Карфаген, расположенный неподалеку, в Африке. Чтобы не запутаться в этом политическом лабиринте, афиняне отправили на Сицилию посланников — разобраться на месте. Их встретили с небывалым почетом и роскошью. Особенно порази ло греков то, что в каждом доме, куда они приходили, хозяева ели на серебре. Уверившись в богатстве и могуществе будущего союзника, афинский ареопаг проголосовал за военную экспедицию в поддержку Сегесты. Афиняне не знали, что хитрые сегестинцы переносили одни и те же серебряные тарелки из дома в дом на пути следования послов. Афины ввязались в сицилийскую авантюру, обещанной поддержки не получили, потерпели страшное поражение под Сиракузами и никогда уже не смогли занять ведущее положение в греческом мире. Сегесту разорили враги, а ее новый храм так и не был завершен.

Древнегреческие памятники, подобные храму в Селинунте, сохранились на Сицилии лучше, чем в самой Греции

Парадокс истории, но этот недостроенный и даже неназванный храм сохранился лучше прославленных эллинских святилищ материковой Греции, Малой Азии, Италии, да и самой Сицилии. Его никогда не грабили и не жгли враги, его пощадили землетрясения. Не изменился за тысячелетия и окружающий пейзаж. Храм возвышается на пологом холме, с трех сторон окруженном скалистым оврагом. Он словно актер, вышедший на сцену, кулисами которой служат горы, стеной поднимающиеся километрах в трех позади него. Приближаясь к нему, идешь среди агав и цветов, и каждый шаг дает новую «мизансцену». Этот калейдоскоп видов еще прокручивается в голове, когда оказываешься внутри леса колонн, а над головой распахивается неправдоподобно синее небо. Сегеста стоит несколько в стороне от туристской тропы, и хотя народу и здесь хватает, у вас есть шанс очутиться под этим античным небом в полном одиночестве.
Зато ни о каком одиночестве даже не мечтайте в Селинунте и Агригенте. Эти два самых разрекламированных древних памятника на Сицилии расположены на противоположной от Палермо южной оконечности острова. Толпы людей бредут на жаре от храма к храму, а в Селинунте еще и едут на мини-автомобильчиках, которые можно взять напрокат. Храмы были разрушены войнами и землетрясениями, на тысячелетия оказались позабыты-позаброшены, и только в последние два века реставраторы постепенно подняли упавшие колонны и водрузили на них фронтоны. Если когда-то Гёте писал о «благородной тишине запустения» этих руин, то сейчас от нее не осталось и следа.
Чтобы не оглохнуть от криков школьников, советую в Агригенте выйти из машины внизу, на дороге, и обозреть силуэты трех главных святилищ города на расстоянии. В Селинунте же лучше всего не метаться вместе со всеми между руинами, названными по буквам алфавита, а присесть на нагретые солнцем камни у храма «Е». Отсюда открывается панорама на весь Селинунтский археологический парк: море, небо, древние колонны и стены, разбросанные среди волнующихся под ветром пшеничных нив с вкраплениями красных маков. Этот вид помогает понять, почему Магна Греция, Великая Греция — как в древности называли греческие колонии на Сицилии и юге Италии — считалась у эллинов сказочным краем вечной идиллии.

Графский оазис

На следующий день после «античной вылазки» нас ждала в Палермо встреча с графиней Франкой Таска д'Альмерита. Это имя знакомо на острове каждому. Семья Таска д'Альмерита владеет виноградниками, где делается с десяток известнейших марок вина: от дешевого белого до дорогого «Графского красного». Оказавшись у ворот огромного парка с виллой, мы поразились тому, как подобный оазис может существовать в центре столичного мегаполиса. Однако когда эти ворота нам открыла сама хозяйка, мы поразились еще больше. Миниатюрная, очень подвижная и энергичная графиня встретила нас без чинов, по-домашнему. Никакой косметики, никаких украшений, белые брюки и блузка, легкий «студенческий» тон разговора. И только в голове мелькнула мысль о чем-то неуловимо французском в облике и стиле собеседницы, как графиня обмолвилась, что корни семьи уходят в историю владычества на острове Бурбонов.

Графиня Таска д'Альмерита в своем дворце в центре Палермо, расписанном фресками, изображающими античные руины

Флэшбэк 3. Неблагодарность
Король Неаполя Фердинанд IV высадился со своим двором на Сицилии — последнем из остававшихся ему владений — в декабре 1805 года. Этот Бурбон, в котором французская кровь перемешалась с испанской, бежал на остров от Наполеона, захватившего Италию. Его жена Мария-Каролина была родной сестрой казненной в Париже королевы Марии-Антуанетты, и семейство неаполитано-сицилийских Бурбонов не желало повторить участь французских родственников. Десять лет, проведенных одним из самых блестящих европейских дворов на считавшемся тогда захолустьем острове, придали Палермо аристократический лоск. В городе были построены новые виллы и дворцы и отремонтированы старые. Когда после краха Наполеона Фердинанд вернулся в Неаполь, то в знак признательности переименовал свое государство в Королевство обеих Сицилий. По иронии судьбы, спасительница Сицилия оказалась через два поколения могильщицей неаполитанских Бурбонов. В 1860 году на острове с 1000 своих сторонников высадился Гарибальди, восторженно встреченный населением. Революционеры, одетые в красные рубашки, символизировавшие готовность победить или умереть, изгнали солдат короля. Вскоре Королевство обеих Сицилий — один из главных противников объединения страны пало. На карте Европы появилось новое государство — Италия.
Семейство Таска д'Альмерита не ушло в небытие вместе с Бурбонами. Графы оказались рачительными хозяевами и сумели организовать образцовое винодельческое производство. «Предприимчивость у нас в крови, все Таска должны учиться, а потом работать. Братья и отец занимаются вином, а я сейчас не даю пустовать нашим виллам и дворцам. Даже этот дом, где несколько раз в году собираются все 99 членов семейства, иногда сдается для проведения больших вечеринок». Из заставляющего вспомнить арабские сказки сада с пальмами и прудами, где плавают лебеди, мы перешли в здание виллы. Под ногами изразцовый пол изумительной красоты, на стенах картины XVI века и фрески начала XIX. Отвечая на вопрос, как семейству удалось выжить в политических бурях прошлого века, графиня посерьезнела. «Сразу после войны началась земельная реформа и излишки земли подлежали конфискации. Мой дед заявил, что первого чужака, который ступит на наши поля, он застрелит. Семья была в ужасе, но никто не смел перечить. Тогда к деду пришел священник и сказал: «Убив человека, ты погубишь свою душу, однако это твой выбор. Но убив его из корысти, ты погубишь честь семьи, включая тех ее членов, кто еще не родился. Разве ты Бог, чтобы решать судьбу неродившихся младенцев?» И старик отложил свое ружье».
Слуга в белых перчатках принес поднос с «Красным графским», и мы выпили за здравый смысл дедушки Таска д'Альмерита. Уже прощаясь у ворот, графиня показала на уродливые многоэтажки, примыкающие к усадьбе. «Еще в 1960-е это тоже была наша земля, и девочкой я ездила там верхом. Ее у нас отнял один из боссов мафии: дедушка к тому времени уже умер, а мы слишком цивилизованны, чтобы стрелять из ружья. Но ничего, потом этого негодяя все же упекли в тюрьму за убийства, а мы отметили это событие грандиозной вечеринкой».

Источник

 

Компания "Арт Колор Групп" предлагает Вам услуги по прямой полноцветной печати на ПВХ с высоким разрешением, кроме того Вы сможете заказать у нас любой вид полиграфии, печать на коже, изготовление и размещение наружной рекламы, а так же демонтаж рекламных площадей любой сложности.

 

Аристократ из рабов

Ром, считают кубинцы, — это напиток, с которым легко забыть горести и танцевать до утра. Их оценка сходится и с версией большинства исследователей, считающих, что название напитка происходит от английского слова rumbullion, то есть «большой шум и гам». И действительно, вначале ром был дешевым пойлом для бедняков. Зато теперь цена бутылки элитных марок доходит до нескольких тысяч долларов. Но прежде чем занять свою строчку в винных картах баров и ресторанов, ром и его прародитель — сахарный тростник — совершили несколько путешествий вокруг земного шара. Фото вверху: LAIF/VOSTOCK PHOTO

Музей рома фирмы Saint James на острове Мартиника. Под этой маркой выпускается самый известный сельскохозяйственный ром. Фото: AGE/EAST NEWS

Считается, что родина сахарного тростника — острова к востоку от Индии, а первооткрывателем его сладкого вкуса для европейцев был Александр Македонский. Он привез из индийского похода, состоявшегося в 326—325 годах до н. э., удивительные злаки с толстыми стеблями, в нижней части которых и были сосредоточены вожделенные сладкие углеводы. Входивший в свиту знаменитого полководца философ Теофраст описывал культуру так: «В Индии растение, похожее на тростник, производит сладкую соль».
Совершенно независимо от Александра Македонского сахарный тростник активно распространяли по миру китайские торговцы, заплывавшие на острова, которые сейчас входят в состав Индии и Индонезии. Контактировавшие с китайцами арабы начали выращивать его на Ближнем Востоке и в Северной Африке. От них в Европу тростник привезли рыцари крестовых походов в XI веке. Но на этом странствия тростника не закончились. Когда испанские и португальские путешественники начали бороздить Атлантический океан, они высадили его на Канарских и Азорских островах, где он прекрасно прижился. В 1493 году Христофор Колумб, второй раз отправляясь в Америку, захватил с собой черенки сахарного тростника и посадил их на острове Эспаньола (ныне Гаити). Карибский климат, жаркий и влажный, оказался для тростника идеальным. В 1515 году трое испанцев (Гонзаго де Велоса и братья Франсиско и Кристобаль Тапиа) основали в Америке первый сахарный заводик, а работников нанимали на Канарских островах, где сахар уже производился несколько лет.
Со временем сахар прочно вошел в быт европейцев. Пышные обеды при королевских дворах и в знатных домах стали завершаться несколькими переменами десертов и выпечки.
Дорогим продуктом сахар оставался почти до конца XVIII века, пока немецкий физик Андреас Маргграф не получил из сахарной свеклы кристаллическую сахарозу, которая по вкусу не уступала тростниковой. В результате в 1802 году в Силезии (Германия) возникли рафинадные заводы.

Броненосец «Роял Соверин». 1895 год. Ритуальная выдача грога морякам Британского Королевского флота была упразднена 31 июля 1970 года. Фото: MARY EVANS/VOSTOCK PHOTO

Морская история

Родившись на островах, ром стал неотъемлемой частью морской жизни. Владельцы сахарных плантаций на Карибах продавали его по заниженным ценам капитанам кораблей, для того чтобы те почаще заходили к ним в порты и тем самым отпугивали бы обнаглевших пиратов. Моряков такой альянс вполне устраивал. В открытом море всегда была проблема с жидкостями для питья: вино для путешествий в тропики не годилось, потому что от жары быстро скисало и портилось, а с 40-градусным ромом ничего не делалось. Кто первым предложил ввести ром в ежедневный рацион британских моряков — неясно. По одним сведениям, это был знаменитый корсар и вице-адмирал Фрэнсис Дрейк, по другим — адмирал Уильям Пенн, после того как он побывал на Ямайке в 1655 году. Так или иначе, но ежедневную порцию рома моряки получали несколько веков — до начала 1970-х годов. Правда, с 1731 года — не в чистом виде, а разбавленным горячей водой и лимонным соком (своего рода профилактика от цинги, вызванной недостатком витамина С). Такую смесь выдавали дважды в день — утром и в обед. А изобрел ее адмирал Эдвард Вернон. Матросы дали ему прозвище Старый Грог, поскольку в ветреную погоду он прохаживался по палубе в накидке из теплой ткани «грограм» (смесь шерсти и шелка). Придуманный Верноном напиток тоже согревал, поэтому и его стали называть «грог». К истории рома причастен еще один британский мореплаватель — адмирал Горацио Нельсон, который завещал в случае гибели заспиртовать его тело в бочке с ромом и в таком виде доставить на родину, а уж там похоронить как положено, по-христиански. В 1805 году эскадра Нельсона разбила франко-испанский флот в Трафальгарском сражении, но сам он был смертельно ранен. Легенда гласит, что в Лондон тело Нельсона прибыло в пустой бочке: любовь к рому пересилила уважение к покойному, и моряки, просверлив в бочке дырочку, за время пути домой ее опустошили. По иронии судьбы, благодаря последней победе Нельсона в Европе интерес к рому вскоре сошел на нет. Ведь теперь Англия контролировала морские пути в Америку, и поставки рома и сахара в континентальные страны прекратились. Практически одновременно позиции рома пошатнулись и в Америке. Там стало стремительно развиваться производство виски — и зернового, и кукурузного (бурбона). В XIX веке производство рома в США неуклонно снижалось, а последняя ромовая фабрика закрылась перед введением сухого закона, действовавшего с 1919 по 1933 год. Однако пока в Америке свирепствовала борьба за трезвость, под боком у нее процветала Куба. Маленькую островную республику моментально окрестили «всеамериканским баром», а морской путь из Флориды на Кубу, по которому сновали лодки контрабандистов и любителей выпить, стали называть «ромовым бульваром».

Горький сахар

Развитие сахарного производства быстро набирало темпы. А для него самого понадобилась немалая рабочая сила, причем дешевая, чтобы дело было выгодным. На эту роль больше всего подходили чернокожие африканские рабы, которые днями напролет под лучами палящего солнца в тростниковых зарослях, кишащих змеями и насекомыми, неутомимо рубили толстые стебли острыми ножами-мачете.

Ручная уборка тростника — процесс трудоемкий, поэтому практически все его этапы — от уборки до переработки — механизированы. Фото: AGE/EAST NEWS

В XVI—XVII веках сотни кораблей плавали по одному и тому же маршруту: из Европы они отправлялись на западное побережье Африки, где загружали трюмы сотнями негритянских невольников. Оттуда — на восточное побережье Америки. Там тех, кто выжил в долгом изнурительном путешествии, продавали для работы на сахарных плантациях. А корабли возвращались в Европу, груженные сахаром, специями и другими товарами.
Из сахарной патоки, которую первоначально считали отходом производства, получали слабоалкогольную брагу. У этого жуткого на вкус напитка было только одно достоинство: с его помощью можно было хотя бы на несколько часов забыть о невзгодах. Затем рабы научились эту брагу дистиллировать, пропуская через примитивный самогонный аппарат, что увеличивало ее крепость, а значит, и опьяняющий эффект. Так получился прообраз рома. Назвали его «тафия» (то ли искаженное французское «ратафия» — настойка на спирту, то ли в честь братьев Тапиа, производивших сахар).
Чуть более улучшенный вариант спирта из сахарного тростника пили уже не рабы, а морские разбойники. Назывался он «акуардиенте», в переводе с испанского — огненная вода, поскольку обжигал даже луженые глотки карибских пиратов. Производство акуардиенте активно развивалось на Ямайке, месте пребывания самой разношерстной публики: английские и испанские военные, беглые преступники, корсары, авантюристы и нищий сброд. В XVII веке в ямайском городке Порт-Рояль возникло небывалое по тем временам количество «пунктов общественного питания», точнее, «пунктов общественного пития»: на десять жителей приходилась одна таверна. Первый гражданский губернатор Ямайки Томас Модифорд сначала не понимал, почему в городе такая высокая смертность, но узнав, сколько там пьют алкоголя, удивился, что в Порт-Рояле вообще еще есть живые люди.
Залы в тавернах подразделялись на «черные», где пили рыбаки, наемные рабочие и просто опустившиеся пьяницы, и «чистые», которые посещала публика поприличнее — чиновники, офицеры, плантаторы. Естественно, благородные клиенты и платили лучше, и напиток требовали покачественнее. Для них производители алкоголя начали перегонять брагу не один, а несколько раз, фильтровать и выдерживать в бочках. Получившийся напиток не так драл горло, как тафия и акуардиенте. Это и был ром.

Под знаком летучей мыши

Испанец Факундо Бакарди Массо переехал на Кубу в 1830 году и занялся совершенствованием рома, который при довольно большом объеме производства все еще оставался достаточно грубым напитком с резким сивушным привкусом. Бакарди решил его облагородить. Он обзавелся маленькой фабрикой и начал эксперименты: пробовал различные типы перегонных кубов, пропускал ром через угольные фильтры, выдерживал готовый напиток в бочках из разных типов дерева, смешивал сорта. Упорство дало свои плоды. В результате кропотливой работы получился чистейший, прозрачный и мягкий на вкус ром. Теперь его можно было предложить не только крепким мужчинам, но и изысканным дамам. А эмблема фирмы Бакарди — черная летучая мышь на бутылках рома — стала известна во всем мире. В начале ХХ века кубинский ром занял лидирующие позиции. Правда, его восхождению предшествовала трагедия: в 1902 году извержение вулкана Маунт-Пеле снесло с лица земли город Сен-Пьер на острове Мартиника, а вместе с ним множество фабрик, производивших такие сорта рома, которые вполне могли конкурировать с кубинскими. С годами популярность кубинского рома становилась все более масштабной. В 1930-х годах авиакомпания PanAm рекламировалась так: «Летите с нами в Гавану и через четыре часа искупайтесь в Бакарди!» Но через четыре года после прихода к власти Фиделя Кастро кубинская история Бакарди закончилась. Все семейство спешно бежало в Пуэрто-Рико вместе со своим производством, справедливо опасаясь, что компанию могут национализировать (что и произошло с другой маркой кубинского рома — Havana Club). Но перемена места производства рома Бакарди на его качестве не сказалась.

Хитрости простого производства

Большинство крупных производителей рома сначала делают из сока сахарного тростника патоку, которую потом подвергают ферментации. Но иногда сбраживают и сам тростниковый сок, получая так называемый rum agriculture, то есть ром сельскохозяйственный. Процесс ферментации может длиться от нескольких часов до нескольких недель — в зависимости от того, какие в него добавляются дрожжи: быстрого или медленного брожения. Иногда их вообще не используют — хватает тех, которые присутствуют в самом тростниковом соке. Затем перебродившую брагу перегоняют либо в обычном перегонном кубе, либо при помощи ректификационной колонны: при первом способе ром получается ароматнее, а при втором — чище.
Окончательный вкус напиток приобретает в бочках, чаще всего дубовых, которые придают ему легкий коричневатый оттенок. Если же для сорта требуется более насыщенный цвет, то его усиливают карамелью, а в противном случае делают еще одну фильтрацию. Что касается аромата напитка, то для него важно прошлое бочки, а потому для этого подходят такие емкости, в которых уже вызревали, например, коньяк, бренди, херес или виски. Но если же хотят получить особенно чистый, легкий напиток, то его выдерживают в емкостях из нержавеющей стали.
Последний этап производства — самый ответственный. Это купаж, при котором разные сорта смешиваются и при необходимости разбавляются сахаром и водой. Так ром приобретает окончательный вкус и крепость, которая может варьироваться от 37,5 до 85 градусов.

Различные варианты коктейля «Мохито»: традиционный — с мятой и лаймом или с добавлением соков других фруктов. Фото: FOODPIX/VOSTOCK PHOTO

Коктейльная карта

Темный ром используют для ароматизации сигар и в кулинарии, например, в качестве вкусовой добавки для ромовых шариков, при мариновании некоторых пикантных карибских блюд, для вымачивания фруктов для тортов и т. д. Но все же ром — это прежде всего напиток, который принято подавать в старомодных бокалах с толстыми стенками и еще более толстым дном, причем обязательно с добавлением льда. Ром — великолепная основа и для коктейлей. Его принято смешивать с газированными напитками, сиропами, фруктовыми соками, а бокалы украшать кусочками лимона или других фруктов, бумажными зонтиками или цветами. В этом плане конкуренцию ему может составить разве что водка и то только в северных странах, да и без такой яркой «упаковки». В тропиках же рому равных нет. А многие коктейли на его основе получили мировую известность.

«Куба либре» Белый или золотистый ром, сок лайма, кока-кола, лед. Считается, что каждую секунду в мире выпивается 130 порций «Куба либре», что делает его самым  популярным коктейлем на планете.

«Дайкири» Белый ром, сок лайма, сахар (или сахарный сироп), лед. В этот коктейль часто добавляют фрукты и ягоды — клубнику, папайю, манго.

«Мохито» Листья мяты, белый ром, сок лайма, содовая вода, сахар, лед.

«Панч» Это старейший горячий напиток из рома, название которого переводится с хинди как «пять», что обозначает пять ингредиентов, а именно: ром, чай, сахар, лимонный сок и корица.

«Хот Тодди» Еще одна согревающая смесь: ром, мед, цедра лимона, гвоздика, корица, горячая вода.

Вешаем ярлыки

Классифицировать этот напиток нелегко — для производства рома нет единых правил. Поэтому их существует несколько, но ни одна из них не является официальной. Чаще всего отдельные виды рома подразделяют по цвету, что примерно соответствует времени их вызревания, хотя, надо сказать, эта категория тоже относительна, ведь в жарком климате ром созревает гораздо быстрее, чем в холодном — «доля ангелов» (процент испарившейся жидкости) может доходить до 10% в год.
Белый ром (его еще называют светлым, серебряным или серебристым) — прозрачная жидкость со слабым вкусом и ароматом, например Havana Club Silver Dry. Обычно такой ром проводит в бочке мало времени — от нескольких месяцев до года, а крепость его варьируется от 40 до 45 градусов. Но существуют и крепкие сорта белого рома, вызревающие несколько лет (75-градусный Bacardi 151). Белый ром чаще всего используется для коктейлей.
Золотой (золотистый, янтарный) ром выдерживается в бочках из-под виски или коньяка от двух до пяти лет. Как правило, он слаще и крепче, чем белый (например Eclipse, который производит старейшее в мире ромовое предприятие Mount Gay, основанное на Барбадосе в 1663 году). Такой ром хорошо идет с фруктовыми соками, а также в чистом виде со льдом.
Темный (черный) ром обладает самым насыщенным цветом, вкусом, ароматом. Он проводит в бочках из обугленного дуба больше пяти лет. Особо старые сорта называются añejo (по-испански «старый»), они вызревают не меньше 10 лет (Gran añejo — не меньше 15). Añejo часто представляет собой смесь нескольких сортов рома, в этом случае на этикетке ставится возраст самого молодого рома. Иными словами, Kaniche Añejo 12 years — означает, что смешанные здесь купажи вызревали как минимум 12 лет (но может быть и больше). Производство старого рома — большое искусство, потому что с возрастом напиток может не только облагородиться, но и безнадежно испортиться. И нужно вычислить ту точку апогея вкуса, которая превратит его в хороший напиток. Поэтому цена некоторых видов рома доходит до нескольких тысяч долларов. Самая дорогая бутылка оценивается в 54 000 долларов — это ром, изготовленный ямайской компанией Wray & Nephew Rums в 1940-х годах.

Ромовая культура

Сахарный тростник (Saccharum) — многолетнее растение семейства злаковых. Его плотные, голые цилиндрические стебли достигают высоты от 2 до 6 метров. При благоприятных условиях с одного квадратного метра можно получить до 20 килограммов пригодной для использования в производстве массы тростника. Каждый посаженный черенок приносит жатву в течение 30 лет. Для добывания сахара стебли срезают до их цветения. В них содержится до 8—12% клетчатки, 18—21% сахарозы и 67—73% воды, а также соли и белковые вещества. В отжатом сыром соке содержится до 0,03% белковых веществ, 0,1% крахмала, 0,22% азотосодержащей слизи, 0,29% солей (большей частью органических кислот), 18,36% сахара, 81% воды и небольшое количество ароматических веществ, придающих ему своеобразный запах. Сок сахарного тростника является сырьем для производства сахара, рома, спирта, патоки. Листья и отжатые стебли идут на корм скоту.

Источник

Компания "Арт Колор Групп" предлагает Вам услуги по прямой полноцветной печати на ПВХ с высоким разрешением, кроме того Вы сможете заказать у нас любой вид полиграфии, печать на коже, изготовление и размещение наружной рекламы, а так же демонтаж рекламных площадей любой сложности.

Берендеева чаща Заонежья

Промышленники любят говорить, что лес — возобновляемый ресурс. Но ученые считают, что и сотни лет не хватит для восстановления девственной тайги в нынешнем ее виде. На спектрозональных спутниковых снимках границы Водлозерского национального парка видны отчетливо, поскольку к ним вплотную подступили голые вырубки. Пришвин искал Берендееву чащу в верховьях Пинеги, а она всегда была на пограничье Архангельской области и Карелии, в Заонежье. Здесь болота с чудными именами (Каменный Мох, Чирдамох, Шойка Мох, Лишкмох) расстелены между просторными борами, не знавшими топора, здесь вены ручьев набухли темной водой тайги, а между грядами прячутся озера с заветными островами. Вот она — древняя колыбель былин…

Справка

Водлозерский национальный парк создан в 1991 году. В 2001 году решением ЮНЕСКО ему, первому в системе национальных парков России, присвоен статус биосферного резервата. Он занимает площадь около полумиллиона гектаров на территории Карелии и Архангельской области — это один из крупнейших охраняемых объектов в мире. Водлозеро и 196 его островов — ключевые объекты парка. В южной его части, в пяти деревнях, но главным образом в деревне Куганаволок живут примерно 500 человек коренного населения — водлозеров, чьи культурные традиции и памятники деревянного зодчества также подлежат охране. Примерно 10% территории парка занимают водоемы, 40% — болота, все это перекрывают таежные леса, где встречаются двухсотлетние сосны и ели. Полсотни видов растений охраняются на региональном уровне. В Водлозере обитают два краснокнижных вида рыб — снеток и подкаменщик. Вообще для многих животных и растений здесь проходит граница ареала. К примеру, обыкновенный крот или кабан не встречаются севернее парка, а северный олень — южнее. Лиственница сибирская (некоторые ее деревья достигают высоты 30 метров, их возраст — 350 лет) и жимолость Палласа не растут западнее парка.

На утро вторника назначен вертолет из Петрозаводска в возрождаемую национальным парком деревушку Варишпельда в северной бухте Водлозера. Там пока два дома на берегу и часовня. Несильный ветер тянет серую вату с Онеги и рвет над берегом. Из-за тумана вылет задерживается, и я успеваю закупить продукты в ближнем магазине. Теперь у меня плюс к рюкзаку и кофру тяжеленная сумка со всем-всем, без чего не прожить три недели в безлюдных местах.
К полудню взлетаем. Вертолет неспешно гнет крюк над Онежскими шхерами (скалистыми островками), не рискнув лететь напрямик через озеро. Заонежье открывается мелколесной тайгой с палевыми полянами болот, с обязательным окошком черной воды в середине. Осень коснулась оранжевой краской берез, бордовой — рябин, и горят брызги цвета среди усталой зелени ельников. Час полета — и под нами Водлозеро с валунными косами и отмелями, с золотыми пирожками 196 своих островов. С высоты оно кажется забытым в лесах старинным зеркалом, куда, скучая, глядится низкое серое небо.

Залив в северо-восточной части Водлозера. Сюда река Сухая Водла приносит собранную по чащам и болотам воду. Пятиметровая, узкая, кажущаяся неуклюжей лодкаводлозерка местного изготовления будто специально задумана, чтобы бойко ходить под современным мотором

Второй день небо над Варишпельдой сочится унылым дождиком. Вчера он падал с бегущих туч, погоняемых дерзким ветром. Сегодня — не шевельнется ветка, не дрогнет лист. Равнодушная серость до горизонтов. Барабанят капли по крыше избушки, словно мыши пляшут там на острых каблучках. Постреливают в печи еловые дрова, и булькает в кастрюле картошка. Что еще надо здесь в такую погоду?
Конец сентября. Хотя осень запоздала на пару недель и ветер чаще — южный, к ночи небо беглыми лучами намечает северное сияние. На рассвете рваные облака наливаются ледяной синевой, остужается ветер, словно проверяя тайгу на прочность. Но к полудню снова возвращается сырое тепло. Значит, с зимой пока еще не все так серьезно, еще погуляет, покрасуется шафранная осень.
Озеро хмурится от ветров, морщинясь тяжелой рябью. Прошедшие заморозки остудили воду, и она запахла снегом. Грибы побил холод, только лопоухие свинушки героически торчат из мха, присыпанные листвой. Примороженная черника растекается в пальцах безвкусными черно-синими чернилами. А брусника, наоборот, стала еще вкуснее. Запутав паутинками болотные кочки, неспешно набирает красноты клюква.
Осень успокоилась и теперь длится и длится, смаргивая за ночь с ресниц прошлый день и начиная новый — похожий на него. Кажется, замедлилось время. Лишь взглянув на ближнюю березовую рощу, отмечаешь, что стала она совсем прозрачной и небо свободно заглядывает в самые потаенные ее закутки. Набежит ветерок — и затрепещут, заволнуются оставшиеся листья, словно испуганные рассветные облачка запутались в ветвях.
Малюсенькая лесная речушка с темно-коричневой, как ирландское пиво, водой неподвижно стоит в змеящемся русле. Она так неспешно отдает себя озеру, что кажется, это озеро запустило щупальце в лес — попить неразбавленных клюквенных морсов. По берегам застыли диковинные комли, похожие на громадных пауков с растопыренными лапами. Словно кто-то главный приказал — замрите, и ничто теперь не шевельнется до приказа.
Завидев меня, нехотя отплывают с мелководья щуки, мягкой дугой тревожа реку. Изредка булькнет в середине малек, и снова смиряется гладь, загасив волнение листьями кувшинок. Хрупкая осенняя магия соткала покрывало тишины. Тишина — неотъемлемое свойство тайги, ее живая, материальная стихия.
Девственный лес взбирается от болота на гряду и спускается по распадкам к Водлозеру. По гряде натыканы полутораметровой высоты муравейники. Мураши попрятались в свои «вавилонские башни», только пара разведчиков бегает наверху под дождичком. Бреду между пятисотлетних сосен и лиственниц, словно в подземелье. Солнце сюда не заглядывает — и здесь все мокро, трухляво и ненадежно под толстыми мхами. Все скользит, крошится и ломается под ногой. Огромные, в два обхвата, осины спокойно стоят среди беспорядка, серыми колоннами подпирая низкое небо. На недосягаемой вышине желтеют, кланяются югу их маленькие кроны.

Вид на Коксосалмский залив в северо-восточной части Водлозера. Выброшенные на мелководье комли своими зловещими контурами напоминают фантазии Колина Уилсона из его «Мира пауков». В былинном краю все имеет скрытый смысл, только надо уметь читать

Потемнела пропитанная дождем тайга. Изумрудный здесь, тяжкий дух, будто глубокая вода стоит между стволами. Давит она и теснит грудь, словно выдышали весь воздух. Ветви беззвучно роняют крупные капли. Путаный, сиротливый подлесок не доживает здесь до зрелых лет. Одна надежда: завалится огромная сосна, освободит место — и появится шанс.
Она вся неправильная — девственная тайга. Беспокоит, настораживает. Она — живой хаос. Нет вокруг для художественного взгляда ни одного классического кусочка. Нет ориентиров для городского человека. Пройденный путь растворяется за спиной, а впереди — темная стена.
В полночь синим когтем разорвало одеяло над озером, и Полярная звезда глянула из косого надреза. Потом в пушистой облачной пещере, в таинственных недрах тяжелого фронта туч холодно блеснула луна. Ее отражение легло на озеро, заволновалось, заискрилось хромированной зыбью. Бесстрастный свет превратил ночной пейзаж в неземной. Подбитая ультрамарином даль с контуром лесов вздохнула просторно и легко.
Лунный свет от окна квадратом лег на пол, наполнив комнату нежным сиянием, обозначающим пространство. Все стало призрачно и невесомо в воздушном свечении. Кажется, шевельнешься неловко — и, встревоженные, взлетят, закружатся предметы со стола, табуретка от печи, полотенце, да и сам стол — и будет все это обычно, совсем не удивительно.

Илекса

Теперь я живу на речном кордоне парка. Впадающая с севера в озеро, Илекса смирна и прекрасна в топких своих берегах. Редкие звуки вязнут в осоках. Даже рыба всплескивает шепотом. Лишь кружение комочков пены, принесенных от Новгудского порога, намекает, что река течет. Они — как седой завиток посреди зеркала, как перо птицы-метели в легком течении. Здесь парковый кордон.
Деревья подошли близко к воде, вглядываются в свои отражения. Завороженные неуемными струями, они клонятся ниже и ниже — и падают в реку, беспомощно растопырив корни, будто пытались схватить тишину, а та скользнула сквозь деревянные их пальцы. Не выручила. Не спасла.
Что надо человеку? Маленький домик на берегу неторопливой таежной реки, по-стариковски ворчащий на печке чайник и нескончаемая осень с незаметным переходом от янтаря звонкого в тяжелый оранжевый, мелкой изморосью, шорохом листвы под ногами, яблочным хрустом инея по утрам. И пусть в немом радио шумит небесный эфир. Пусть глухие леса укрывают лосей, медведей, росомах, белок и зайцев. Пусть тучи — жирные кабаны с темным брюхом — цепляются за ели, повторяясь для красоты в бегущей воде…

В устье, перед слиянием с Илексой, скромная речушка Новгуда широко разливается и успокаивается. Течение становится незаметным, и кажется, что это уже не река, а лесное озерцо с островком посередине

Здесь, напротив паркового кордона, живет редкое эхо. С ним можно переговариваться только с высокого яра. На других местах оно отвечает неохотно. Вторит эхо с противоположной стороны реки, с болотистого залива, возвращая слова с задержкою громовым, эпическим голосом. Его показал мне инспектор Николай Михайлович из Куганаволока (деревня на южном берегу Водлозера) — быстрый, ловкий, улыбчивый. Он крикнул от берега: «Кто ты?» И эхо сурово переспросило: «Кто ты?» Стоявший рядом лесник Алексей внезапно прокричал: «Кто украл хомуты?» И эхо воспроизвело этот неуместный в тайге вопрос, а в затихающих повторах зазвучало: «Ты, ты, ты». Они еще долго горланили с мальчишеским азартом, задавая разные вопросы, будто тайно надеялись, что однажды эхо не просто повторит его, а даст настоящий ответ. Я тоже кое-что спросил. «Оно сегодня хорошо отвечает, — сказал, накричавшись, Николай Михайлович. — А пена на течении, — вдруг, будто некстати, добавил он, — она похожа на нашу жизнь».
Низко пролетел на болотные раздолья лебедь-шипун и гортанно перекликнулся с эхом, словно назвал пароль. И стихло эхо, затаилось невидимое в диких, по грудь травах, в страшных глубинах провальных топей, в буреломах и завалах, навороченных весенним паводком.
Вечерело. Острая мертвая трава, цепляясь за ноги, сковывала шаг. С болот крадется промозглый туман, слоится над водою неверным полотном. Засыпает тайга. Не шевельнется, не вздрогнет. Лишь изредка плеснет масляно крупная рыба, и, долго не затухая, расходятся по сонной реке круги.

Тайга

Неспешно подступил октябрь, и зима опомнилась, словно наверстывая упущенное. Сначала захолодало и небо опустилось так низко, что болота пили прямо из туч. Когда же дожди истощили свои водяные запасы, север вздохнул по-мужски. Теперь снежная крупа с дождем занавесом полощется в готике соснового бора. По утрам река парит, а вода сделалась прозрачной и ломкой. Лес устал сопротивляться, кончились в нем летние батарейки. К ночи запад налился густым, жестоким сизым цветом. На фоне тяжелого, долгого заката деревья показали всю совершенную, нервную графику своих голых ветвей.
Но как же прозрачна таежная утренняя голубизна! Дым костра не взлетает вверх по обычному дымному свойству, а уползает на реку, стелется, прикидываясь туманом. Пейзаж таинственный, будто запляшут сейчас над водою призраки. Неспешно сплавляясь в мягком течении впадающей в Илексу Новгуды, впустую погонял блесну сквозь всю эту речушку. Ушла рыба в ямы. Только у островка в устье зацепил килограммовую щучку, всплескивавшую на развилке течения. Аккуратно вынул крючок из опасной ее пасти. Какой же она оказалась красавицей! Темно-коричневая от таежной воды, стройная, ладная донельзя. Ну как не отпустить такую! Полюбовался и мягко положил ее в родную воду.
Торчащие из реки сучья цепляются за борт моей лодки, пытаясь утащить ее на дно. Тринадцать глухарей шумно и тяжело унеслись на противоположный берег. Они внимательно следили за мною с ветвей столетней осины, пока я плыл вдоль берега. Что они там клевали на голых ветвях — тайна. Вспоминаю вдруг, что вокруг кордона шатается медведь. Исцарапал, искусал километровые вехи на тропинке. Вставал на задние лапы и высоко, выше человеческого роста, метил когтями деревья, показывая, какой он могучий и кто здесь настоящий хозяин. Не отбегая далеко в лес от домика, заходилась по вечерам, захлебывалась лаем собака. Не могла успокоиться, подвывала, всхлипывала. Страшно ей тут. Да и мне надо бы поостеречься.

Таежный ручей разбух от осенних дождей, стал широким и глубоким, похожим на небольшую речушку. Теперь его можно перейти вброд лишь на порожках выше, откуда доносится бод рое журчание и где неспешно тянутся вниз по течению клочки пены

Что же такое — девственная тайга? Это жизнь и смерть рядом каждую секунду. Это их неразрывное сплетение. Они обнялись так крепко, что не поймешь, где кончается жизнь и начинается смерть. Непредсказуемы они в вечной, беззлобной своей схватке. Немногие из начавших путь утром доживут до вечера.
Погруженный в тесноту тайги, никак не можешь вместить масштаба ее пространств. Вот, кажется, за тем болотцем, в напоминающих аллею череде сосен будет дорожка. Но ее там нет и никогда не было. Шагаешь, проваливаешься, перелазишь через упавшие стволы, уклоняешься от хлестких еловых лап, петляешь, теряя направление. Если бы не блеск реки в просветах справа, замотался бы в зеленых сумерках.
Деревья обвешались по ветвям клочками волосатого лишайника, словно чесались тут звери цвета пороха. Громадный сизо-черный ворон скрипит крыльями, кружит низко и кричит картаво, как злой фашист. Что же влечет, что манит меня в дикие эти дебри?

Побег

Давно уже были намеки на финал — когда дождь оборачивался снегом и вихрился беззвучной фугой. Но сразу таял, словно привиделся. Сегодня же утром все было уже серьезно. За ночь поседела, состарилась тайга. Мох не напоминал больше мягкий ковер, а, насквозь промерзший, держал крепко. В мелких затончиках реки ребристым хрусталем прихватило воду. Каждый опавший листик щетинился по контуру колючим ледком. Холодное солнце глядело с безоблачного неба удивленно и радостно. Вновь полетели в высоте шумные гусиные клинья, задержанные непогодой, и гогот их был сегодня особенно звонким.
Мимо белых берегов, мимо голых берез и посеребренных елей вниз по реке гнала меня зима. К полудню злобный ветер раскачал озеро и закидывал брызгами обледеневшую моторку. Холодные струйки сочились по спине, по ногам под брюками. Мокрая лайка Михайлыча, возвращающаяся со мною домой в Куганаволок, жалась в ногах, зажмурив глаза, спрятав голову мне под куртку. Последняя пачка сигарет раскисла в кармане.
Острова Водлозера в отчаянном усилии сопротивления сохраняли еще с южной стороны березовую медь. Но неумолимы циклы, необратимо время — и уносится осень в невозвратное прошлое. Прощай, затерянный мир с махровыми полями болот, со светлыми борами, озерным разгоном и ласковой Илексой. Неизвестно, увидимся ли вновь.

Источник

Компания "Арт Колор Групп" предлагает Вам услуги по прямой полноцветной печати на ПВХ с высоким разрешением, кроме того Вы сможете заказать у нас любой вид полиграфии, печать на коже, изготовление и размещение наружной рекламы, а так же демонтаж рекламных площадей любой сложности.

В преддверии рая

Беднейшая Эфиопия на редкость богата историей. В Ветхом Завете упоминается, что одна из рек, орошающих Рай, протекала по землям эфиопов. Кроме того, в этих краях обитали самые первые люди — об этом свидетельствуют древнейшие ископаемые останки австралопитеков, обнаруженные на юге Эфиопии в долине реки Омо. Что касается нынешних жителей этой долины, то они считают свои земли если и не «райским садом» (в их языках такого понятия просто нет), то лучшим местом на земле. Фото вверху GETTY IMAGES/REPORTAGE/FOTOBANK.COM

До 90-х годов прошлого века о племенах, населяющих долину реки Омо на юго-западе Эфиопии, почти ничего не пис али, и мало кто из европейцев их вообще видел. До сих пор нет достоверных данных и о численности племен: специалисты предполагают, что в этой труднодоступной и малоизученной местности обитают от 15 до 20 племенных групп. Все они этнически разные, но ведут похожий образ жизни: женщины обрабатывают землю и растят детей, мужчины пасут скот в речной пойме, старики руководят процессом.

Достать автоматическое оружие любой системы в Эфиопии — не проблема. Повстанцы из соседнего Судана готовы уступить АКМ за несколько коров. Фото: Фото: GETTY IMAGES/REPORTAGE/FOTOBANK.COM

Но, возможно, скоро все изменится — течение реки Омо перекроет каскад плотин мощной гидроэлектростанции. Эфиопская столица наконец получит бесперебойное энергоснабжение, а традиционное скотоводство в долине реки канет в небытие вместе с ее пойменными пастбищами. Наверное, тогда мурси, каро, хамар, сурма и еще полтора десятка племен наденут брюки, смоют с тел традиционные узоры и подадутся в город в поисках заработка. Пока же они ходят «в люди» только чтобы обменять намытый ими в горных речках золотой песок на нужные товары.
А нужны здесь не лекарства, и не современные орудия труда, и уж точно не бытовая химия — без всего этого они прекрасно обходятся. Людям, живущим в долине Омо, необходимы автоматы Калашникова — так они охраняют границы своих владений, не отмеченные ни на одной карте мира. С тех самых пор, как локальные конфликты в Северо-Восточной Африке начали решаться с помощью военных поставок из держав вроде СССР и США, автоматическое оружие вытеснило метательные копья из обихода даже самых «диких» племен. В рукопашных схватках с угонщиками скота из враждебных племен еще идут в ход традиционные «двурогие» ножибраслеты с выступающими лезвиями, которые наносят в бою страшные рваные раны. Такой нож всякий уважающий себя воин долины Омо носит на правом запястье, но на плече у него обязательно винтовка, а в редких случаях — и дорогой «калаш».
Впрочем, заезжим путешественникам особенно ничего не грозит. Аборигены весьма низко ставят боевые и прочие способности белых людей и к туристам относятся в лучшем случае с добродушной снисходительностью, в худшем — с некоторым презрением. Достойными соперниками считают только соседей по «раю». Междуречье Омо, Баро и Кибиша — район извечных конфликтов населяющих его племенных групп. Территориальные споры за владение лучшими пастбищами и водопоями для скота оборачиваются, особенно в годы бескормицы, жестокими и кровавыми стычками, в которых убийство иноплеменника воспринимается как доблестный поступок.
Здешние мужчины гордо демонстрируют увечья и шрамы от старых ран, но существуют и особые знаки воинского отличия. Когда воину сурма, мурси, боди или каро удается убить члена враждебного племени, он делает себе глубокую подковообразную насечку на предплечье. Если убитый — мужчина, то на правой руке, если женщина — на левой. Когда «орденские планки» занимают уже все свободное пространство на руках, новые насечки приходится делать на бедрах и других частях тела.

По одной из версий, губной диск вставляли девочкам, чтобы сделать их менее привлекательными для охотников за рабынями. Самим женщинам мурси их украшение очень нравится. Фото: GETTY IMAGES/REPORTAGE/FOTOBANK.COM

Красота требует жертв

Местные женщины — а среди них встречаются и настоящие красавицы — считают, что шрамы украшают не только мужчину, и охотно создают рельефные узоры на собственных телах. Чтобы рубец получился выпуклым, в разрез на коже втирают золу, едкий сок растений или даже помещают личинки насекомых — после заживания раны желвак гарантирован.
У женщин сурма, мурси и некоторых других племен есть и иные украшения — губные диски. Сотворить такое украшение — дело не одного дня: по достижении девушкой брачного возраста (он здесь довольно поздний — 18—20 лет) ее нижнюю губу протыкают и в образовавшуюся прорезь вставляют небольшую гладко обструганную дощечку или пластинку из обожженной глины. Чтобы она лучше держалась, нижние резцы барышням при этом выбивают. По мере того как губа растягивается, пластинки заменяют на более широкие, до тех пор, пока они не достигнут размера блюдца. Когда украшение снимают, оттянутая губа свисает почти до уровня груди, словно уздечка, в которую женщина может легко просунуть обе руки. Назначение губных дисков достоверно неизвестно: то ли оберег от злых духов, то ли демонстрация богатства рода. Несомненно одно — современные обладательницы губной «тарелки» очень гордятся ее размером и узором и никогда не выходят «в свет» без украшения.
Гораздо меньших жертв требуют оригинальные прически, на которые обитатели долины большие мастера. Знакомые всем косички-дреды при всей своей многочисленности заметно уступают «башням», которые хамар сооружают у себя на голове с помощью глины, выдолбленных тыкв и птичьих перьев. Мужчины племени дассанеч вплетают в волосы цветные нити так ловко, что получается замысловатая «тюбетейка». В племени сурма и мужчины, и женщины волосы бреют. Иногда наголо, но чаще оставляя на макушке пряди различной, порой весьма причудливой формы: например, пикантный хохолок, или изящную полоску поперек обритого черепа. Нередко оставшиеся волосы окрашивают в разные цвета.
Эксперименты в области цвета и рисунка достигают апогея в росписи по телу. Белые и красные узоры на темном «полотне» кожи — визитная карточка людей с берегов Омо. Аборигены покрывают себя разного рода полосами и точками с головы до пят, компенсируя таким образом почти полное отсутствие одежды. Обычай расписывать себя, известный у многих других народов, связывается, как правило, с необходимостью продемонстрировать социальный статус или принадлежность к определенному племени. Но глубинная подоплека — это все-таки творчество… Наиболее преуспели в бодиарте каро и сурма. Дети, взрослые и старики этих племен могут менять «окрас» по несколько раз на день, как костюм. Искупался — и тут же заново раскрасился: белым по черному.

Если этот юноша из племени бешадар не удержит равновесие и упадет, ему придется еще год ждать следующей возможности доказать, что он «не мальчик, но муж». Фото: Фото: GETTY IMAGES/REPORTAGE/FOTOBANK.COM

Делу — час, потехе — время

Всевозможные манипуляции с собственным телом — такое же важное занятие для аборигенов юго-западной Эфиопии, как и забота о пропитании, если не важнее. Пока мужчины племени пасут стада, они украшают себя узорами или изобретают сложные головные уборы. Женщины, оставшиеся в деревне, в свободное время натирают друг друга медом диких пчел и делают прически. В общем, как и положено в «райском саду», его обитатели без нужды себя не перетруждают, зато не упускают случая повеселиться. Главное развлечение — танцы: бешено-динамичные, буквально до изнеможения. Высокие прыжки, вращения, наскоки друг на друга, «бодания». Вообще многие танцевальные па имитируют движения животных, особенно близких скотоводам.
Танцы сопровождают все ритуалы, большинство из которых связаны с возрастными испытаниями (инициациями) и приобретением нового социального статуса. Так, смотринам невест и заключению браков у сурма и мурси предшествуют жестокие палочные бои — донга. А у хамар, бешадар, каро и некоторых других племен этой местности практикуется такое испытание, как булджампинг — прыжки, а точнее бег по спинам быков. Сначала от участника ритуала требуется пробежать, не падая, по спинам поставленных в ряд вплотную друг к другу животных, которых в это время удерживают за хвосты соплеменники. Успешно пройдя его, он становится «мажа», то есть может по праву считаться мужчиной и выбрать себе жену.
Важной завершающей частью этого обряда является ритуальное бичевание девушек. Происходит это следующим образом. Доведя себя сначала до экстаза бешеными, ритмичными танцами, девушки начинают преследовать прошедших испытание юношей мажа демонстративными сексуальными приставаниями. Те, в свою очередь, отгоняют их и при этом хлещут жесткими, словно прутья, стеблями тростника. Хлещут больно, до крови. Но девицы не ропщут, а, напротив, принимают это как должное, как признак силы и верности. Шрамы, которые остаются от этой порки, затем гордо демонстрируются как своеобразные знаки женской чести.

Отлично выделанные бычьи или козьи шкуры составляют единственный предмет женского гардероба: их носят на манер передника или обматывают вокруг бедер. Фото: Фото: GETTY IMAGES/REPORTAGE/FOTOBANK.COM

Жена как предмет роскоши

Собственно процедура вступления в брак проста. Она ограничивается тем, что жених сговаривается с отцом невесты о размере выкупа. Поскольку главную роль в экономике племен Омо играет скот, он и является мерилом их благосостояния и своего рода денежной единицей. В среднем жену можно «сторговать» за 8—10 коров (быки в оплату не идут, только коровы). Для Эфиопии это целое состояние, и далеко не каждый мужчина может позволить себе иметь супругу. У тех кто богат бывает и пять, и восемь, и более жен.
После уплаты выкупа счастливец забирает девушку из дома родителей и, независимо от того, какой по счету женой она является, строит ей отдельный дом. Туда она приносит свое приданое, состоящее обычно из одежды, нескольких мешков зерна кукурузы или дурры (вид сорго), десятка кур и других мелочей, необходимых для обустройства быта. Сам супруг своего отдельного дома, как правило, не имеет и ведет полукочевой образ семейной жизни, проживая попеременно в домах своих жен, которые ставятся неподалеку друг от друга, часто даже в одном большом огороженном дворе — краале.
В случае если жена умирает вскоре после вступления в брак, муж вправе потребовать от ее родителей вернуть выкуп. Но чаще этот вопрос решается по-другому: если в семье невесты имеется другая дочь, достигшая брачного возраста, то вдовец взамен умершей получает ее. Если же девочка еще слишком мала, то родители заранее обещают ее зятю. За добрачным поведением «помолвленной» строго следят, в противном случае семье придется возвращать выкуп.
Многие детали общественного устройства и быта племен долины Омо стали известны лишь в последнее время. Открывая заново эти удивительные народы, антропологи и этнографы все чаще приезжают на эти территории, чтобы описать языки и зафиксировать на пленку обряды. Они торопятся изучать их культуру, надеясь понять, например, что означают орнаменты, которыми покрыты их тела, каковы корни и побудительные мотивы их искусства. Ученые не случайно спешат — все это нужно успеть, пока цивилизация в виде строящихся дорог и электростанций еще не охватила эти края, пока местные племена остаются хозяевами своего «райского сада».

Источник

Компания "Арт Колор Групп" предлагает Вам услуги по прямой полноцветной печати на ПВХ с высоким разрешением, кроме того Вы сможете заказать у нас любой вид полиграфии, печать на коже, изготовление и размещение наружной рекламы, а так же демонтаж рекламных площадей любой сложности.

Сокровищницы адмирала Чжэн Хэ

На протяжении своей многовековой истории Китайская империя не проявляла особого интереса к дальним странам и морским путешествиям. Но в XV веке ее корабли семь раз отправлялись в плавания по Индийскому океану, а возглавлял эскадру гигантских джонок каждый раз один и тот же человек — дипломат и адмирал Чжэн Хэ, по размаху своих экспедиций не уступавший Колумбу. Рис. Антона Батова

Чжэн Хэ появился на свет в 1371 году в городе Куньян (ныне Цзиньин), в центре юго-западной китайской провинции Юньнань, недалеко от ее столицы Куньмина. Ничто в детстве будущего флотоводца, звавшегося тогда Ма Хэ, не предвещало грядущего романа с океаном: в XV столетии от Куньяна до побережья было несколько недель езды. Фамилия Ма — транскрипция имени Мухаммед — и поныне часто встречается в китайской мусульманской общине, а наш герой вел происхождение от известного Саида Аджаллы Шамсы аль-Дина (1211— 1279), прозывавшегося также Умаром, — уроженца Бухары, выдвинувшегося во времена монгольских великих ханов Мункэ (внука Чингисхана) и Хубилая. Именно завоеватель Китая Хубилай в 1274 году назначил этого Умара губернатором Юньнани. Известно, что отец и дед будущего адмирала строго придерживались уложений ислама и совершали хадж в Мекку. Более того, в мусульманском мире бытует мнение, что и сам будущий адмирал побывал в священном городе, правда, с неформальным паломничеством.
На момент рождения мальчика Срединная империя все еще находилась под властью монголов, благоволивших к его семье. Но начало жизни Ма Хэ сложилось довольно драматически. В 1381 году при завоевании Юньнани войсками китайской династии Мин, скинувшей иноземную Юань, в возрасте 39 лет погиб отец будущего мореплавателя. Мальчика же повстанцы пленили, оскопили и передали в услужение четвертому сыну своего предводителя Хун-у, будущему императору Юнлэ, который вскоре отправился наместником в Бэйпин (Пекин).
Тут важно отметить одну деталь: евнухи в Китае, так же как, к примеру, и в османской Турции, всегда оставались одной из самых влиятельных политических сил. Многие юноши сами шли на жуткую не только по сути, но и по технике исполнения операцию, надеясь попасть в свиту какого-нибудь влиятельного лица — князя или, если повезет, самого императора. Так что «цветноглазому» (так называли в Китае представителей нетитульной, неханьской народности) Чжэн Хэ по тогдашним понятиям просто повезло. Юный Ма Хэ хорошо зарекомендовал себя на службе. К концу 1380-х он уже ярко выделялся в окружении князя, младше которого был на одиннадцать лет. В 1399-м, когда Пекин осадили войска тогдашнего императора Цзяньвэня (правил с 1398 по 1402), молодой сановник стойко защищал одно из городских водохранилищ. Именно его действия и позволили князю выстоять, с тем чтобы контратаковать соперника и добиться трона. А через несколько лет Юнлэ собрал мощное ополчение, поднял восстание и в 1402 году, взяв штурмом столичный Нанкин, провозгласил себя императором. Тогда же он принял девиз нового правления: Юнлэ — «Вечное счастье». На китайский Новый год 11 февраля 1404 года Ма Хэ в благодарность за верность и подвиги был торжественно переименован в Чжэн Хэ — эта фамилия соответствует названию одного из древних царств, существовавших на территории Китая в V—III веках до н. э.
Что касается внешности будущего адмирала, то он, «став взрослым, говорят, вырос до семи чи ( почти два метра. — Ред.), а обхват его пояса равнялся пяти чи (более 140 сантиметров. — Ред.). Скулы его и лоб были широки, а нос невелик. У него был сверкающий взгляд и голос громкий, словно звук большого гонга».

Зачем?

При взгляде на экспедиции Чжэн Хэ по прошествии времени более всего удивляет, что столь серьезные по масштабам походы по их окончании были напрочь забыты и современниками, и потомками. Честолюбивый Юнлэ отправил флот в дальние страны в самом начале своего царствования, а вернулась последняя великая экспедиция в правление его внука Сюаньдэ, после чего в Китае на долгое время забыли о морской славе. Только в начале ХХ века западные ученые обнаружили упоминания об этих плаваниях в хрониках императорской династии Мин и задались вопросом: зачем была создана эта огромная флотилия? Версии выдвигались разные: то Чжэн Хэ оказывался «первопроходцем и исследователем» вроде Кука, то искал для империи колонии подобно конкистадорам, то его флот представлял собой мощное военное прикрытие для развивающейся внешней торговли, как у португальцев в XV—XVI веках. Однако страны Южных морей и Индийского океана были связаны морской торговлей с Поднебесной еще  во времена династий Тан и Сун (618—1279 годы). Тогда из портов Фуцзяни, Гуандуна, Чжэцзяна и Гуанси уже тянулись морские пути к Индокитаю, Индии и даже Аравии. Ходили морем от провинции Ляонин к Корейскому полуострову и в Японию. Так что открывать новые торговые пути адмирал не планировал. Хотел ли он покорять новые земли? С одной стороны, китайская империя испокон веков стремилась присоединить земли ближайших соседей. Более того, армада Чжэн Хэ по самые планширы была упакована оружием и воинами. Но с другой стороны, на протяжении всей истории жители Поднебесной расселялись по дальним странам мирно, образовывали диаспоры, не испытывая никакой нужды в колонизации. «Сыновья неба» никогда не предпринимали морских завоевательных походов. И если дары, которые флотоводец вез назад ко двору, привычно трактовались как дань, то их поступление прекратилось ровно в тот момент, когда корабли адмирала вернулись в родную гавань. Нет, миссия Чжэн Хэ не имела ни военного, ни агрессивного характера. Знаменитый российский китаевед Алексей Бокщанин в книге «Китай и страны Южных морей» приводит интересное соображение о возможной цели этих путешествий: к началу XV века до крайности обострились отношения между Китаем Минской эпохи и державой Тамерлана. Неистовый воитель даже планировал поход на Китай. Соответственно Чжэн Хэ могли поручить дипломатическую миссию найти за морями союзников против Тимура. Ведь когда в 1404 году тот заболел, уже имея за плечами покоренные и уничтоженные города от России до Индии, в мире вряд ли нашлась бы сила, способная тягаться с ним в одиночку. Но ведь уже в январе 1405-го Тамерлан умер. Похоже, что адмирал не искал друзей против этого врага. Возможно, разгадка кроется в некотором комплексе неполноценности Юнлэ, вознесенного на трон дворцовым переворотом. Незаконному «Сыну неба», похоже, просто не хотелось сложа руки ждать, пока данники сами явятся к нему на поклон.

Памятники великому китайскому мореплавателю стоят не только в Нанкине — его почитают в Малайзии и Индонезии, в Таиланде и на Малабарском побережье Индии. Фото: IMAGINECHINA/PHOTAS

Ветры южных морей

Первые три экспедиции Чжэн Хэ следовали непрерывно одна за другой с 1405 по 1411 годы с короткими перерывами в 1407-м и 1409-м. Поначалу сам император Юнлэ принимал живейшее участие в проекте. Он тогда еще жил в Нанкине, где строили корабли и откуда стартовали первые путешествия. Это позже обустройство новой столицы в Пекине и монгольские кампании охладят пыл императора, а пока он лично вникает в каждую деталь, пристально следит за каждым шагом и распоряжением своего адмирала. Ведь доверенного евнуха он поставил во главе не только самой флотилии, но и Палаты дворцовых слуг. А это значит, что тому приходилось отвечать еще и за строительство и ремонт множества построек, а потом и судов.
Правитель торопил — армада строилась в большой спешке. Первый приказ о создании кораблей прозвучал в 1403-м, а плавание началось уже через два года. Специальными высочайшими распоряжениями были отряжены промысловые партии за древесиной — в провинцию Фуцзянь и в верховья Янцзы. Краса и гордость эскадры, баочуани (дословно «драгоценные корабли» или «сокровищницы»), сооружались на так называемой «верфи драгоценных кораблей» (баочуаньчан) на реке Циньхуай в Нанкине. Именно этот последний факт, в частности, обусловливает то, что осадка джонок при их гигантском размере была не очень глубокой — иначе они просто не прошли бы в море через этот приток Янцзы. И вот, наконец, все было готово. 11 июля 1405 года в «Хронике императора Тай-цзуна» (одно из ритуальных имен Юнлэ) была сделана простая запись: «Дворцовый сановник Чжэн Хэ и другие были посланы в страны Западного (Индийского) океана с письмами императора и дарами для их царей — золотая парча, узорчатые шелка, цветной шелковый газ, — все по их статусу». Всего в армаду вошло до 255 кораблей с 27 800 человек на борту.
Во все плавания грандиозная армада отправлялась из Южно-Китайского моря. Через Индийский океан корабли шли по направлению к Цейлону и южному Индостану, а последние путешествия охватили еще и Персидский залив, Красное море и восточное побережье Африки. Шел Чжэн Хэ всякий раз «накатанным» путем: ловя повторяющиеся муссонные ветра, которые с декабря по март дуют на этих широтах с севера и северо-востока. Когда же влажные субэкваториальные потоки воздуха поднимались над Индийским океаном и как бы по кругу оборачивались обратно на север — с апреля по август, — флотилия соответственно разворачивалась к дому. Это муссонное расписание местные моряки знали наизусть задолго до нашей эры, да и не только моряки: ведь оно диктовало и порядок земледельческих сезонов. С учетом муссонов, а также рисунка созвездий путешественники уверенно переправлялись с юга Аравии на малабарский берег Индии, или с Цейлона на Суматру и в Малакку, придерживаясь определенной широты.
Домой китайские экспедиции возвращались тем же маршрутом, и только происшествия в пути позволяют в хрониках отличать плавания «туда» от обратных. Так, в первом плавании на обратном пути китайские экспедиционные войска пленили известного пирата Чэнь Цзу’и, захватившего в то время Палембанг — столицу индусско-буддийского государства Шривиджая на Суматре. «Чжэн Хэ вернулся и привез Чэнь Цзу’и в кандалах. Прибыв в Старый порт (Палембанг. — Ред.), он призвал Чэня подчиниться. Тот прикинулся, что подчиняется, но втайне планировал бунт. Чжэн Хэ понял это... Чэнь, собрав силы, выступил в битву, а Чжэн Хэ выслал войска и принял бой. Чэнь был разбит наголову. Более пяти тысяч бандитов были убиты, десять кораблей сожжены и семь захвачены… Чэнь и еще двое были взяты в плен и доставлены в императорскую столицу, где их приказали обезглавить». Так посланец метрополии защитил мирных соотечественников-мигрантов в Палембанге и заодно впервые продемонстрировал, что его корабли несли на бортах оружие не только для красоты.
Кстати, об оружии. Историки так и не сошлись во мнениях, чем именно воевали подчиненные адмирала. Сожжение кораблей Чэнь Цзу’и вроде бы свидетельствует, что в них стреляли из пушек. Они, как и примитивные ружья, уже использовались тогда в Китае, но прямых свидетельств об использовании их на море нет. Во всяком случае, очевидно, что в бою адмирал полагался на живую силу, на личный состав, который высаживали с огромных джонок на берег или посылали на штурм укреплений. Эта своеобразная морская пехота была основным козырем флотилии, так что представлять себе битву у Палембанга на манер Трафальгара (как это делают некоторые исследователи), видимо, не стоит.

Баочуань: длина — 134 метра, ширина — 55 метров, водоизмещение — около 30 000 тонн, команда — около 1000 человек 1. Каюта адмирала Чжэн Хэ 2. Корабельный алтарь. Жрецы постоянно жгли на нем благовония — так задабривали богов 3. Трюм. Корабли Чжэн Хэ были полны фарфора, драгоценностей и прочих подарков для иноземных правителей и демонстрации мощи императора 4. Руль корабля равнялся по высоте четырехэтажному дому. Для приведения его в действие использовали сложную систему блоков и рычагов 5. Наблюдательная палуба. Стоя на ней, мореплаватели следили за рисунком созвездий, сверяли курс и замеряли скорость судна 6. Ватерлиния. Водоизмещение баочуаня во много раз больше, чем у современных ему европейских кораблей 7. Сплетенные из бамбуковых матов паруса раскрывались подобно вееру и обеспечивали высокую парусность судна «Санта-Мария» Колумба: длина — 25 метров, ширина — около 9 метров, водоизмещение — 100 тонн, команда — 40 человек

«Корабли-сокровищницы» в цифрах

Достоверно определить все характеристики судов армады Чжэн Хэ историки и кораблестроители пока не могут. Масса спекуляций и дискуссий в научном мире вызвана тем, что ученым известно, как строились схожие джонки до Чжэн Хэ и после него. Однако Южные моря и Индийский океан бороздили специально отстроенные суда, о которых наверняка (с учетом расчетов, произведенных на основе раскопок рудерпоста в нанкинской верфи) известно лишь следующее.

Длина больших кораблей баочуаней составляла 134 метра, а ширина — 55. Осадка до ватерлинии равнялась 6 с лишним метрам. Мачт было 9, и они несли на себе 12 парусов из плетеных бамбуковых матов. Баочуаней в эскадре Чжэн Хэ в разное время было от 40 до 60. Для сравнения: первый трансатлантический пароход Изамбара Брюнеля «Грейт Вестерн», появившийся через четыре века (1837), в длину был почти в два раза меньше (около 72 метров). Измерения средних кораблей равнялись соответственно 117 и 48 метрам. Таких джонок было около 200, и они сравнимы с обычными китайскими судами. Команда подобного корабля, в 1292 году везшего в Индию Марко Поло, состояла из 300 человек, а Никколо ди Конти, венецианский купец XIV—XV веков, путешествовавший в Индию и Ормуз, упоминает пятимачтовые джонки водоизмещением около 2000 тонн. Адмиральский флот состоял из 27—28 тысяч человек личного состава, в число которых входили солдаты, купцы, гражданские лица, чиновники и мастеровые: по количеству это население большого китайского города тех времен.

Китайские корабли строили совершенно иначе, чем европейские. Во-первых, у них отсутствовал киль, хотя иногда в днище и встраивали длинный брус, называвшийся лунгу («кость дракона»), — для смягчения удара о грунт при причаливании. Прочности конструкции корабля добивались, добавляя на борта по всей длине деревянные укрепления-вельсы на уровне ватерлинии или выше нее. Очень важным было наличие переборок, тянувшихся от борта к борту через равномерные промежутки, — они обеспечивали защиту судна от затопления в случае повреждения какого-нибудь одного или нескольких помещений.

Если в Европе мачты располагались по центру судна, встраиваясь основанием в киль, то в китайских джонках основание каждой мачты соединялось лишь с близлежащей переборкой, что позволяло «раскидывать» мачты по палубе вне зависимости от центральной оси симметрии. При этом паруса разных мачт не перекрывали друг друга, раскрывались наподобие веера, парусность увеличивалась, и корабль получал соответственно большее ускорение.

Суда китайцев, создававшиеся для работы в неглубоких водах, по пропорциям отличались от европейских: их осадка и длина пропорционально уступали ширине. Это все, что нам известно достоверно. Переводчик записок Ма Хуаня, спутника Чжэн Хэ, Джон Миллз дополняет эти данные предположением о том, что на баочуанях было по 50 кают.

Основная миссия адмирала была дипломатической. Император повелел ему нести порядок в четыре стороны света, всюду, «куда смогут доплыть корабли, доехать повозки, насколько хватит сил». Фото: IMAGINECHINA/PHOTAS

Игра мускулами и зуб Будды

Но вернемся к хронологии. Во время второго плавания, географически сходного с первым, произошло лишь одно событие, память о котором сохранилась в истории: правитель Каликута предоставил посланникам Поднебесной несколько баз, опираясь на которые китайцы могли в дальнейшем отправляться еще дальше на запад. А вот третья экспедиция принесла более интересные приключения. Под датой 6 июля 1411 года в хронике записано: «Чжэн Хэ… вернулся и привез захваченного царя Цейлона Алагакконару, его семью и нахлебников. Во время первого путешествия Алагакконара был груб и неуважителен и вознамерился убить Чжэн Хэ. Чжэн Хэ понял это и уехал. Мало того, Алагакконара не дружил с соседними странами и часто перехватывал и грабил их посольства по пути в Китай и обратно. Ввиду того что другие варвары страдали от этого, Чжэн Хэ, вернувшись, снова выказал презрение Цейлону. Тогда Алагакконара заманил Чжэн Хэ вглубь страны и послал своего сына Наянару потребовать у него золото, серебро и прочие драгоценные товары. Если бы эти товары не выдали, более 50 тысяч варваров восстали бы из укрытий и захватили корабли Чжэн Хэ. А еще они подпилили деревья и вознамерились перекрыть узкие дорожки и перерезать Чжэн Хэ пути к отступлению так, чтобы отдельные отряды китайцев не могли прийти друг другу на помощь.
Когда Чжэн Хэ понял, что их отрезали от флота, он быстро развернул войска и отправил их к кораблям… И он приказал гонцам тайно обойти дороги, где сидела засада, вернуться к кораблям и передать приказ офицерам и солдатам биться до смерти. А тем временем он лично повел двухтысячное войско обходными путями. Они штурмовали восточные стены столицы, взяв ее испугом, прорвались внутрь, захватили Алагакконару, его семью, нахлебников и сановников. Чжэн Хэ провел несколько сражений и разбил армию варваров наголову. Когда он вернулся, министры решили, что Алагакконару и прочих пленников надлежит казнить. Но император смилостивился над ними — над невежественными людьми, не знавшими, что такое Небесный мандат на правление, и отпустил их, дав еду и одежду, и приказал Палате ритуалов выбрать в семействе Алагакконары достойного человека, чтобы править страной».
Считается, что это был единственный случай, когда Чжэн Хэ осознанно и решительно свернул с пути дипломатии и вступил в войну не с разбойниками, а с официальной властью страны, в которую прибыл. Приведенная выше цитата — единственное документальное описание действий флотоводца на Цейлоне. Однако кроме него, конечно, существует множество легенд. Самая популярная из них описывает скандал, связанный с наиболее почитаемой реликвией — зубом Будды (Далада), который наш герой то ли собирался выкрасть, то ли действительно выкрал с Цейлона.
История такова: еще в 1284 году Хубилай отправлял на Цейлон своих эмиссаров, чтобы заполучить одну из главных священных реликвий буддистов вполне легальным путем. Но зуба монгольскому императору — известному покровителю буддизма — все же не дали, компенсировав отказ другими дорогими дарами. На этом дело до поры и закончилось. Но вот согласно сингальским мифам, Срединное государство втайне не отказалось от вожделенной цели. Они вообще утверждают, что плавания адмирала были предприняты чуть ли не специально для похищения зуба, а все остальные странствия — для отвода глаз. Но сингалы якобы перехитрили Чжэн Хэ — «подсунули» ему в плен царского двойника вместо настоящего царя и ложную же реликвию, а настоящую, пока китайцы воевали, припрятали. Соотечественники великого мореплавателя, естественно, придерживаются противоположного мнения: адмирал все-таки заполучил бесценный «кусочек Будды», и тот даже на манер путеводной звезды помог ему безопасно добраться назад в Нанкин. Что было на самом деле, неизвестно.
Сколь бы мало ни знали мы о Чжэн Хэ, не подлежит сомнению, что это был человек весьма широких взглядов. Известно, к примеру, что, мусульманин по происхождению, он в зрелом возрасте открыл для себя буддизм и отличался большими знаниями в хитросплетениях этого учения. На Цейлоне он построил святилище Будды, Аллаха и Вишну (одно на троих!), а в стеле, воздвигнутой перед последним плаванием в Фуцзяни, вознес благодарность даосской богине Тянь-фэй — «божественной супруге», которая считалась покровительницей моряков. Так или иначе, цейлонские похождения адмирала, пожалуй, стали кульминацией его заморской карьеры. В ходе этой опасной военной кампании много воинов погибло, но Юнлэ, оценив масштаб подвига, щедро наградил уцелевших.

Загадки Чжэн Хэ

Шесть лет назад в свет вышла книга «1421: год, когда Китай открыл мир». Написал ее отставной британский офицер, командир подводной лодки Гэвин Мензис, который уверял, что Чжэн Хэ опередил даже Колумба, открыв Америку раньше него, опередил он якобы и Магеллана, обогнув земной шар. Профессиональные историки отвергают эти построения как несостоятельные. И тем не менее, одна из карт адмирала — так называемая «карта Кан’нидо» — свидетельствует как минимум о том, что он располагал надежной и достоверной информацией о Европе. Поиск истины очень осложняется полным уничтожением официальной информации о двух последних плаваниях, которые, по всей видимости, были самыми дальними. Добрались ли китайцы до Мозамбикского пролива в Восточной Африке? Исследователям известно и свидетельство фра Мауро, монаха-картографа из Венеции, который в 1457 году написал, что некая «джонка из Индии» тридцатью годами раньше заплыла на две тысячи миль вглубь Атлантики. Высказывается также мнение, будто карты Чжэн Хэ послужили основой европейских морских карт времен эпохи Великих географических открытий. И наконец, последняя загадка. В январе 2006 года на одном аукционе была представлена карта 1763 года, якобы точная копия карты 1418 года. Владелец — китайский коллекционер, купивший ее в 2001-м, сразу соотнес ее с домыслами Мензиса, ведь на ней фигурировали очертания Америки и Австралии, причем с китайскими транскрипциями названий тамошних аборигенов. Экспертиза подтвердила: бумага, на которой выполнена схема, — аутентичная, XV века, а вот насчет чернил остаются сомнения. Впрочем, даже если это не подделка, то, возможно, просто перевод какого-то западного источника на китайский язык.

Морская столица Каликут на западе Индостана была вторым домом адмирала. Хронист Ма Хуань назвал его «величайшим государством Западного океана». Здесь китайцы торговали, пополняли запасы, готовились плыть дальше на запад. Фото: IMAGINECHINA/PHOTAS

Императорский жираф, или Кто такие афрокитайцы

В середине декабря 1412 года Чжэн Хэ получил новый приказ везти дары ко дворам заморских правителей. Более того, к этой четвертой экспедиции, отплывшей в 1413-м, предусмотрительно прикомандировали переводчика — мусульманина Ма Хуаня. Этот уроженец Ханчжоу владел арабским и персидским языками. Позже он оставит довольно подробные рассказы о последних великих плаваниях китайского флота, не забывая о всевозможных бытовых подробностях. К примеру, он тщательно описал рацион моряков: они ели «лущеный и нелущеный рис, бобы, зерна, ячмень, пшеницу, кунжут и все виды овощей… Из фруктов у них были… персидские финики, сосновые орешки, миндаль, изюм, грецкие орехи, яблоки, гранаты, персики и абрикосы…», «многие люди делали смесь из молока, сливок, масла, сахара и меда и ели это». Можно с уверенностью заключить, что китайские путешественники не страдали от цинги.
Главным же событием этого похода стал захват некоего главаря повстанцев по имени Секандар. Он имел несчастье выступить против признанного китайцами и связанного с ними договором о дружбе царя государства Семудера на севере Суматры — Заина аль-Абидина. Самонадеянный повстанец обиделся, что посланец императора не привез ему подарков, а значит, не признал законным представителем знати, наспех собрал сторонников и сам напал на флот адмирала. Правда, шансов на победу у него было не больше, чем у пирата из Палембанга. Вскоре он, его жены и дети оказались на борту китайских сокровищниц. Ма Хуань сообщает, что «разбойника» публично казнили еще на Суматре, не удостоив чести императорского суда в Нанкине. Зато в столицу флотоводец привез из этого плавания рекордное число иностранных послов — из тридцати держав. Восемнадцать дипломатов из них Чжэн Хэ развез по домам в ходе пятой экспедиции. Все они имели при себе милостивые письма от императора, а также фарфор и шелка — вышитые, прозрачные, крашеные, тонкие и весьма дорогие, так что их государи, надо полагать, остались довольны. А сам адмирал на этот раз пустился в неизведанные воды, к берегам Африки.
Чем дальше на запад, тем дальше расходятся и показания источников. Так, до сих пор неясно, где находится таинственная укрепленная Ласа, оказавшая экспедиционному корпусу вооруженное сопротивление и взятая китайцами при помощи осадных орудий, называемых в одних источниках «мусульманскими катапультами», в других — «западными» и, наконец, в третьих — «огромными катапультами, стреляющими камнями». Одни источники сообщают, что этот город был в Африке, близ Могадишо в нынешнем Сомали, другие — в Аравии, где-то в Йемене. В любом случае путь до него от Каликута занимал в XV веке двадцать дней с попутным ветром, климат там всегда был жаркий, поля выжженные, традиции простые, а взять там было почти нечего. Ладан, серая амбра и «верблюды на тысячу ли» (ли — китайская мера длины, равная приблизительно 500 метрам).
Флот обогнул Африканский Рог и действительно отправился к Могадишо, где китайцы встретились с настоящим чудом: увидели, как за неимением древесины черный народ складывает дома из камней — в четыре-пять этажей. Богатые люди занимались морской торговлей, бедные забрасывали в океане сети. Мелкий скот, лошадей и верблюдов кормили сушеной рыбой. Но главное — домой путешественники повезли совсем особую «дань»: леопардов, зебр, львов и даже несколько жирафов. К сожалению, африканские дары совершенно не удовлетворили императора. В самом деле — товары и приношения из уже знакомых Каликута и Суматры представляли значительно большую материальную ценность, чем экзотические новоселы императорского зверинца.
Когда же весной 1421 года, усилив флот 41 кораблем, адмирал вновь отплыл к Черному континенту и вновь вернулся без всяких убедительных ценностей, император был уж совсем раздосадован. Вдобавок и в самой Поднебесной за это время усилилась критика его разорительных войн. В общем, дальнейшие походы великой флотилии оказались под большим вопросом.
Что же до следа, который китайцы оставили в Африке, то он сегодня, конечно, не прослеживается. Разве что в Кении сохранилась легенда: недалеко от Малинди (судя по всему, этот порт оказался крайней точкой путешествия), возле острова Ламу, один из кораблей налетел на рифы. Уцелевшие члены команды добрались до берега, женились на местных девушках и будто бы положили начало афрокитайской общине. Таковая действительно существует в Кении и поддерживает тесные связи с КНР, но происхождение, видимо, имеет все же более позднее.

Каравеллы против джонок

Возникает закономерный вопрос: почему же планету открыли, исследовали и заселили португальцы, испанцы и англичане, а не китайцы — ведь плавания Чжэн Хэ показали, что сыны Поднебесной умели строить корабли и обеспечивать свои экспедиции экономически и политически? Ответ прост, и сводится он не только к различию этнопсихологии среднего европейца и среднего китайца, но и к историко-культурной ситуации эпохи Великих географических открытий. Европейцам всегда не хватало земли и ресурсов для поддержания своей бурно развивающейся экономики, их гнали на захваты новых территорий теснота и вечная нехватка материальных благ (золота, серебра, пряностей, шелка и т. д.) для всех, кто их жаждал. Здесь же можно вспомнить о свободном духе наследников эллинов и римлян, с древности стремившихся заселить Средиземноморье, ведь они шли на завоевание новых земель еще до того, как со стапелей сошли первые доу и каравеллы. У китайцев тоже были свои проблемы — перенаселение и земельный голод, но, несмотря на то что от заманчивых сопредельных территорий их всегда отделяли лишь неширокие проливы, Китай оставался самодостаточным: подданные сына Неба эстафетно распространялись по Юго-Восточной Азии и сопредельным странам как мирные поселенцы, а не как миссионеры или охотники за рабами и золотом. Казус императора Юнлэ и его адмирала Чжэн Хэ — исключение, а не правило. То что баочуани были большие и что их было много, не означало, что Китай посылал их в дальние страны для захвата земель и устроения заморских колоний. Юркие каравеллы Колумба и Васко да Гамы бьют в этом плане гигантские джонки Чжэн Хэ по всем фронтам. Именно эта незаинтересованность китайцев и их верховной власти во внешнем мире, сконцентрированность на себе и привели к тому, что грандиозный пассионарный выплеск времен императора Юнлэ не нашел продолжения после его смерти. Юнлэ отправил корабли за горизонт вопреки магистральной имперской политике, предписывавшей сыну Неба принимать послов из мира, а не рассылать их в мир. Смерть императора и адмирала вернула Поднебесную к статус-кво: ненадолго приоткрывшиеся створки раковины вновь захлопнулись.

В гробнице Чжэн Хэ у подножия горы Нюшоушань в Нанкине тела адмирала нет — считается, что его похоронили в море недалеко от индийского Каликута. Внутри этого типичного мусульманского надгробия находятся меч и другие личные вещи великого мореплавателя. Фото: IMAGINECHINA/PHOTAS

Последний парад

В 1422—1424 годах в плаваниях Чжэн Хэ произошел значительный перерыв, к тому же в 1424-м Юнлэ умер. Но все же на этом китайская морская эпопея еще не закончилась: в 1430 году новый, молодой император Сюаньдэ, внук покойного, решил отправить еще одно «великое посольство».
Видимо, ощущая, что финал близок, разменявший седьмой десяток адмирал перед отплытием в последнюю экспедицию приказал выбить две надписи в порту Люцзяган (возле города Тайцан в провинции Цзянсу) и в Чанлэ (восточная Фуцзянь) — своего рода эпитафии, в которых подводились итоги большого пути. А само плавание по обыкновению прошло по вехам предыдущих, разве что однажды флот высадил отряд под командованием Хун Бао, который совершил мирную вылазку в Мекку. Вернулись моряки с жирафами, львами, «верблюжьей птицей» (страусом, гигантские пернатые тогда еще водились в Аравии) и прочими дивными дарами, которые везли послы от шерифа Священного города. О том, куда потом девались земляки пророка Мухаммеда, попали ли назад в отечество — неизвестно, хроники в этот период заметно охладевают к деяниям великой армады.
Особенно удивительно, что никому достоверно неизвестно, когда умер прославленный адмирал Чжэн Хэ — то ли во время седьмого плавания, то ли вскоре после возвращения флота (22 июля 1433 года). В современном Китае принято считать, что его как настоящего моряка похоронили в океане, а кенотаф, который показывают туристам в Нанкине — лишь условная дань памяти.
Что касается результатов седьмого плавания, то через пять дней после его завершения император по обыкновению одарил команду церемониальными одеяниями и бумажными деньгами. По сообщению хроники, при этом Сюаньдэ сказал: «У нас нет никакого желания получать вещи из отдаленных стран, но мы понимаем, что их прислали с самыми искренними чувствами. Раз уж они приехали издалека, их надлежит принять, но это — не повод для поздравлений».
Дипломатические сношения со странами Западного океана прекратились и на сей раз — на века. Отдельные купцы продолжали торговать с Японией и Вьетнамом, но от «государственного присутствия» в Индийском океане китайские власти отказались и даже уничтожили большинство лоций Чжэн Хэ. Списанные корабли сгнили в порту, а китайские корабелы забыли, как строить баочуани.
Дальние плавания жители Срединной империи возобновили многим позже, да и то эпизодически. Так, в 1846—1848 годах в Англии и США побывала огромная торговая джонка «Ци’ин», успешно обогнувшая мыс Доброй Надежды. И все же винить страну в навигационной нерешительности не стоит — Китаю просто приходилось выбирать, где важнее оборонять свою обширную территорию, на суше или на море. На то и другое сил явно не хватало, и в конце эпохи Чжэн Хэ суша опять взяла верх: побережье оставили беззащитным — и перед пиратами, и перед западными державами. Ну а энергичный адмирал так и остался для страны единственным великим мореплавателем, символом неожиданной открытости Поднебесной миру. По крайней мере так подают уроки этих семи плаваний в самом Китае.

Источник

Компания "Арт Колор Групп" предлагает Вам услуги по прямой полноцветной печати на ПВХ с высоким разрешением, кроме того Вы сможете заказать у нас любой вид полиграфии, печать на коже, изготовление и размещение наружной рекламы, а так же демонтаж рекламных площадей любой сложности.