Взрослые игры

Среди путешественников, охочих до всяких чудес и курьезов, Шотландия пользуется репутацией почти анекдотической: мужчины тут ходят в юбках, военная история сводится к длинному списку поражений… И мало кто вспомнит, что, скажем, европейская научно-техническая революция во многом обязана местной интеллигенции. Чтобы убедиться в этом, достаточно хотя бы однажды побывать на Международном фестивале науки в Эдинбурге. Фото вверху ALAMY/PHOTAS

«Организационный комитет у нас вовсе не формирует программу фестиваля, — объясняла мне руководитель пресс-службы Рут Адамс. — Организаторов тут десятки, а наша задача только одна — служить им «зонтиком», координировать их усилия. О том, что планирует Оксфордский университет или Королевский ботанический сад, мы можем узнать в последний момент, но должны позаботиться, чтобы все запланированное оказалось в фестивальном буклете».
На первый взгляд представляется, что собравшиеся под этим «зонтиком» люди озабочены одной общей задачей — рассказать о происходящем в большом и очень взрослом мире науки маленьким жителям Эдинбурга или совсем юным туристам, попавшим в этот город — случайно или по плану родителей — в те две недели, что длится фестиваль. И дети с большой радостью приходят посмотреть, что на этот раз приготовили для них ученые, которые и сами-то частенько относятся к миру с детской непосредственностью и любопытством.
Но это только на первый взгляд. В действительности эдинбургский Международный фестиваль науки носит весьма серьезный характер и занимает важное, можно даже сказать лидирующее, положение в обширной сети международных мероприятий по популяризации науки. Подобные фестивали проходят и в Швеции, и в Новой Зеландии, и в Финляндии. В октябре этого года такой фестиваль пройдет и в США, в городе Сент-Луис, на родине Марка Твена. Можно предположить, что со временем их количество будет только расти. Но пока фестиваль в Эдинбурге самый продолжительный и известный.
Минули те времена, когда социальный статус академика или профессора казался пределом мечтаний. Сейчас на научные специальности университетов поступают преимущественно представители относительно маргинальных слоев, причем это общемировая тенденция. Дети элиты стремятся в бизнес-школы, финансовые академии или на юридические факультеты. Эта тенденция хорошо известна всем социологам, и по мере осознания она все больше беспокоит правительства экономически развитых стран. Дело в том, что современная социология ставит знак равенства между понятиями «постиндустриальное общество» и «общество рисков». Большая часть этих рисков связана с возможностью техногенных, экологических и гуманитарных катастроф. У естественных наук к концу ХХ века появилась новая функция — предвидеть катастрофу, оценивать ее вероятность, разрабатывать технологию минимизации последствий. Приток умов в эту область знаний сегодня необходим более, чем когда-либо.
Социологическая версия — лишь одно из возможных объяснений падения интереса к науке. В конце XIX — начале ХХ века прогресс сулил человечеству покорение природы и будущий комфорт. Думать об этом намного приятнее, чем о грозящей опасности и необходимости с ней бороться. Необходимость всегда вызывает неприязнь. Фестивали способны отчасти подсластить пилюлю…

Правильно размотать тщательно спеленатую «мумию» — дело непростое. Без помощи взрослых тут не обойтись! Фото: EDINBURGH SCIENCE FESTIVAL

Детский мир

Всякий фестиваль — прежде всего праздник. В этом смысле словосочетание «фестиваль науки» звучит почти парадоксально: кто же из нас не знает, что наука — это главным образом серьезный труд. Конечно, бывают веселые университетские праздники, во время которых студенты находят комические стороны в своих штудиях или пародируют профессоров. Но когда речь идет о детях младшего школьного или даже вовсе дошкольного возраста, подобный подход невозможен — они еще слишком мало знают. Для них празднование и узнавание должно быть слито воедино. В этом сложность. И в этом особенность эдинбургского фестиваля.
Так, в самых необычных явлениях природы — или, наоборот, в самых обычных, но оттого не менее загадочных — организаторы должны усмотреть простой и не требующий длинных объяснений механизм. Например: во время дождя происходит сложная метаморфоза веществ. Вода превращается в пар, пар поднимается к небесам, чтобы там остыть, вновь стать водой и упасть на землю. Большинство из нас знают об этом по картинкам из школьных учебников. Дети, побывавшие в этом году в Эдинбурге, узнали об этом иначе: они видели, как вода, вытекшая на пластмассовый берег, нагревается «солнцем» настольной лампы, чтобы, испарившись, конденсироваться затем на холодной — из той же пластмассы — туче и пролиться дождем.
Эта демонстрация может показаться сугубо географической. На самом деле она используется здесь, скорее, в экологическом контексте, да и авторы идеи — из Шотландского агентства по охране природы (Scottish Environment Protection Agency). «Мы заботимся о состоянии рек и озер во всей Шотландии, — объясняет сотрудница по имени Сара. — Регулярно проводим конкурсы на наиболее экологичные проекты среди компаний, занимающихся ирригацией или строительством дамб и мостов. Победители получают через нас финансирование на реализацию задуманного. Наша цель — чтобы при возведении построек на берегах водоемов или при прокладке дорог наносился минимальный ущерб природе».
В задачу агентства входит также просвещение детей и приучение к мысли о страшной опасности, которой их подвергли отцы и деды — опасности остаться без воды. Потому что она наиболее подвержена загрязнению.
Кроме того, уже пятилетних детей в Шотландии учат понимать, что производство баночек для йогурта, подгузников, полиэтиленовых пакетов, всевозможных красок и разноцветных игрушек наносит непоправимый удар по природным ресурсам. Ведь быстрее всего истощается способность окружающей среды принимать чужеродные предметы. Поэтому на фестивале мальчикам и девочкам четыре раза по пятьдесят минут рассказывали, как правильно укладывать мусор в помойное ведро, что туда ни в коем случае нельзя класть (например, использованные батарейки — утилизацией химических источников тока занимаются специальные службы) и как повторно использовать то, что мы давно привыкли выбрасывать. Скажем, как делать из старых автомобильных покрышек сумки и записные книжки.
Для детей постарше есть развлечения посложнее: помочь собрать электромобиль, работающий на воде; проверить, как зависит сила тока, вырабатываемого ветряной электростанцией, от силы ветра; слепить из пластилина модель ДНК и соорудить из нее собственноручно вирус. А можно под чутким руководством опытного врача провести операцию на натуралистично сделанной кукле. Вводя ей через микроскопический надрез зонд, можно видеть перед собой на мониторе переданное по оптоволокну изображение «внутренних органов». Хотя они представляют собой всего лишь арбузную мякоть, на какое-то мгновение у внешнего наблюдателя возникает иллюзия, что операция проводится совершенно всерьез.
Такое же ощущение подлинности возникает внутри бутафорской древнеегипетской пирамиды, где юные археологи откапывают забинтованную «мумию фараона». Ее надо перенести на стол и потом аккуратно, точными движениями инструментов удалить бинты, обнажив истлевшую за тысячелетия плоть. Пока все это происходит, студенты Эдинбургского университета расскажут не только о том, как правильно держать нож и зажим, но и о культуре Древнего Египта: почему, например, фараонов погребали таким странным образом и в каком месте надо искать их сокровища.

В городском ландшафте Эдинбурга красота природы органически сочетается с образцами классической, средневековой и современной архитектуры. На переднем плане — памятник королевским шотландским гвардейцам, погибшим в англобурской войне 1899—1902 годов. Фото Тофика Шахвердиева

Двадцать лет спустя

Международный фестиваль науки проходит в Эдинбурге ежегодно, сразу после Пасхи по григорианскому календарю. В этом году он состоялся в 20-й раз. Кстати, самый первый фестиваль в 1988 году открывала первая женщина-космонавт Валентина Терешкова. В этом году под фестиваль были задействованы 15 различных выставочных площадок, а его программа насчитывала 136 событий для детей и взрослых. Общее количество посетителей оценивается в 70 000 человек.

Для каждого события указывается предполагаемая возрастная категория участников. Они могут быть рассчитаны на дошкольников и младших школьников (категории «3+» и «5+»), на учеников средней школы («10+») или на взрослых («adult»), к которым относятся и старшеклассники. Одни события предполагают входную плату (причем иногда она оказывается довольно высокой — до 5—6 фунтов), другие — нет. Однако в любом случае всегда есть опасность, что мест не хватит, и лучше забронировать их заранее.

В этом году первым мероприятием, на которое были распроданы все билеты, оказались дебаты Ричарда Докинза и Ричарда Холлоуэя на тему: «Религия, наука и условия человеческого существования». Показательно, что Ричард Докинз принимал участие и в самом первом фестивале 20 лет назад. Начиная с 1989 года одним из центральных событий эдинбургского фестиваля стало вручение медали за выдающиеся достижения в деле популяризации науки. Первую медаль получил Абдус Салам — выдающийся физиктеоретик, нобелевский лауреат и автор многих популярных статей и телепрограмм. Еще трое эдинбургских «медалистов» стали нобелевскими лауреатами впоследствии: Вангари Маатаи, Амартия Кумар Сен и Джон Эдвард Салстон.

В России из всех лауреатов лучше всего известен Дэвид Аттенборо, чей многосерийный фильм «Жизнь на Земле» не раз показывали на российском телевидении. В 2008 году медаль фестиваля получил профессор Крис Рипли, директор Музея науки в Лондоне. «Человечество сейчас оказалось на распутье, — сказал он во время торжественной церемонии, — и будущее планеты всецело в наших руках. Главная задача и нашего музея, и меня лично в том, чтобы привлечь всех к нахождению правильного пути и следованию по нему».

Всей семьей — в страну чудес

Кажущиеся бессистемность и бесструктурность фестиваля идеально соответствуют его задачам. События распределены предельно равномерно, и хотя вряд ли кому-либо вздумается побывать всюду, можно не сомневаться в том, что в любой части города вам что-нибудь да предложат. А попутно с погружением в мир науки состоится и знакомство с историей Эдинбурга, поскольку многие мероприятия проходят в непосредственной близости от местных достопримечательностей.
Здание научно-выставочного центра «Наша подвижная Земля» (Our Dynamic Earth), построенное по проекту знаменитых британских архитекторов Майкла и Патриции Хопкинс, открыто для посетителей с 1999 года. Оно напоминает просторный шатер, как бы нависший над местностью. План авторов явно заключался в том, чтобы подчеркнуть подвижность сооружения, противопоставив его статичности зеленеющих окрестных склонов ничем не застроенной горы Седло Артура и белых шпилей центра.

Новые идеи надо выращивать (как гласит плакат), причем так же терпеливо и заботливо, как и редкие растения в Ботаническом саду. Впрочем, недалек тот день, когда методы генной инженерии позволят «конструировать» в том же саду нечто совершенно новое и неслыханное. Фото Тофика Шахвердиева

Впрочем, как бы ни была хороша архитектура, с недавних пор главные события происходят не в наземной части, а глубоко под землей. Открытие этой новой подземной экспозиции было приурочено как раз к фестивалю, хотя создавалась она независимо от него. Большая ее часть посвящена наукам о Земле, преимущественно геологии. Во время недолгой виртуальной экскурсии тут можно прогуляться к центру нашей планеты, узнать о ее строении и о том, как геологические эпохи сменяли друг друга. А наверху, в фойе, специально оказавшиеся тут по случаю фестиваля сотрудники университета расскажут об астрохимии и астрогеологии и объяснят, чем прочие планеты Солнечной системы отличаются от нашей.
Но это сооружение нетипично для фестиваля. В основном для встреч ученых с детьми предусмотрены более классические интерьеры. Например, местный Assembly Rooms — один из самых знаменитых британских Домов собраний. Его начинали строить еще в конце XVII века для того, чтобы местной аристократии было где проводить свой досуг. В середине XIX века его перестроили при участии лучших шотландских архитекторов. Помимо балов здесь проходили музыкальные концерты и литературные вечера, на которых местная знать могла познакомиться с «забавным эйрширцем» Робертом Бернсом или аплодировать сэру Вальтеру Скотту и Чарлзу Диккенсу.
В этом году именно здесь на время фестиваля для дошкольников установили Вондераму (Wonderama). Ее название — неологизм из английского слова wonder (чудо), по модели греческого слова «панорама» — от pan (все) и horama (вид). Произнося это слово, можно вспомнить Алису, путешествовавшую по Стране Чудес — Wonderland. И так же, как и Алисе, современным детям здесь предстоит не только удивляться чудесам, но и самим делать нечто, достойное удивления — например, препарировать, как говорилось выше, найденную в пирамиде «мумию» или сочинять электронную музыку, не зная музыкальной грамоты.
Второе место, где сосредоточены основные развлечения для дошкольников, — это Королевский ботанический сад. По счастью, туда мы отправились в первый же день, едва добравшись до Эдинбурга. Почему «по счастью»? Потому что это был единственный теплый день. Уже на следующее утро погода начала портиться, подул ледяной ветер, а еще через день пошел дождь. Для прогулок по саду это не годится. По большей части Королевский ботанический сад и в дни фестиваля продолжал пребывать в том же состоянии, что и последние несколько веков. По возрасту он уступает в Великобритании разве что ботаническому саду Оксфордского университета, основанному в 1670 году.

Скелетрон получил известность во всем мире как робот, лучше всех лазающий по веревке. Правда, сами шотландцы считают его девушкой и нежно зовут Скелли. Во время фестиваля он (она) показывал свое искусство в Вондераме. Фото: EDINBURGH SCIENCE FESTIVAL

Идея разбивки этого сада родилась благодаря знакомству встретившихся во Франции шотландских врачей Роберта Сиббальда и Эндрю Бальфура. Их намерения были просты: по возвращении на родину им хотелось иметь столь же богатый выбор растений для приготовления лекарств, какой был у их коллег на материке. Несмотря на то что климат на острове несравнимо хуже, Сиббальд и Бальфур все же реализовали свой замысел, пусть и на небольшой площади. На сегодняшний день в эдинбургском Ботаническом саду есть более 17 000 видов растений, что составляет 7% всей описанной земной флоры. Для сравнения: московский Ботанический сад РАН насчитывает около 10 000 видов, то есть почти вдвое меньше. Кроме того, в Эдинбурге самая большая в мире оранжерея по выращиванию пальм.
Все фестивальные мероприятия были сосредоточены на небольшой территории в северо-восточном углу сада. Не исключено, что тем, кто интересуется миром растений и ценит их «молчаливое очарование», устраиваемые тут фильмы и лекции могли показаться излишними. Но наверняка многие родители оценили возможность оставить на 50 минут свое беспокойное чадо в компании заботливых эдинбургских студентов — собирать водородный электромобиль или лепить из пластилина ДНК — чтобы наконец спокойно прогуляться среди пальм и эвкалиптов.
То что происходит в саду во время фестиваля, иллюстрирует еще одну его сторону — ее можно было бы назвать «приручением» (от английского «domestication») науки. Так же как со временем стала домашней «заводская» ЭВМ, в ботаническом саду дикая природа становится знакомой и понятной. Простое знание названий растений и их характерных особенностей — первый шаг к знакомству. Второй шаг — наука приготовления компоста и выращивания растений по своему желанию. Представление о следующих шагах дают появившиеся недавно во многих зоомагазинах разноцветные светящиеся рыбки, полученные методами генной инженерии. Пока биотехнологии кажутся многим terra incognita, которая страшит и неизведанностью, и воображаемыми опасностями. Когда же генная инженерия проникнет в ботанические сады и там ею станут пользоваться школьники, чтобы выращивать новые диковинные цветы, ее перестанут бояться, она тоже станет «ручной». Фестиваль во многом предвосхищает подобное развитие событий.

Выставка достижений

«Вы знаете, что это такое?» — «Возможно, это желудок курицы». — «А вот это?» — «Могу предположить, что это желудок собаки». — «Правильно. А вот это чей желудок, как вы думаете?» Такой диалог у меня произошел с сотрудником Эдинбургского университета в Национальном музее Шотландии — еще одной местной достопримечательности, задействованной в проекте. Я с интересом и легким недоумением осматривал экспонаты, природа которых не вызывала сомнений, но не было никакой уверенности насчет принадлежности. «Наверное, кита», — робко предположил я. В самом деле, третий из показанных мне желудков казался рядом с двумя предыдущими настоящей горой. «Нет, это желудок сухопутного животного». — «В таком случае — слона». — «Опять мимо. Это животное значительно меньше». Постепенно понижая планку, я добрался до лошади, но угадать так и не сумел. Желудок принадлежал корове.
Ее пищеварительная система сильно отличается от собачьей просто потому, что корове приходится добывать себе питание из такой неудобной пищи, как трава. Это совсем не то что мясо, которым питается собака. Травы надо сначала очень много съесть, потом ее приходится долго пережевывать. В результате корова жует практически все то время, что она не спит. Все это, конечно, хорошо известно, но все же очень трудно представить себе, до какой степени жвачный образ жизни отражается на размерах желудка.
Ветеринарный уклон интерактивной выставки, организованной Национальным музеем Шотландии совместно с Эдинбургским университетом, совсем не случаен. Шотландия — край не просто сельскохозяйственный: животноводство здесь заметно преобладает над земледелием. Прогулки по окрестностям Эдинбурга вскоре превращаются в малоувлекательное плутание по пастбищам, разгороженным невысокими стенками характерной каменной кладки. А ветеринарный факультет местного университета если и не самый большой в стране, то уж точно самый престижный.

Человечество сейчас очень страдает одновременно и от неумения правильно питаться, и от избытка отходов — в том числе пищевых. Жители Шотландии страдают от ожирения не реже, чем жители США. Что нужно есть, когда и для чего — об этом рассказывает сотрудница Института Роветта в Абердине. Фото: EDINBURGH SCIENCE FESTIVAL

Впрочем, дело не сводится только к животноводству. Ведь выпускники Эдинбургского университета прославились в самых разных областях. Даже если не говорить о Джеймсе Клерке Максвелле и Чарлзе Дарвине — создателях великих научных концепций, преобразовавших не только их специфические области знания, но и науку в целом, тут есть кого вспомнить: того же Вальтера Скотта, а вместе с ним Артура Конан Дойла и Роберта Стивенсона, изобретателя телефона Александра Белла, физика Питера Хиггса, придумавшего загадочный бозон, который вскоре будут ловить в Женеве на Большом адронном коллайдере, или знаменитейшего из скептиков Дэвида Юма. Клонирование овечки Долли — также дело рук ученых Эдинбургского университета. На время фестиваля ее чучело было перенесено в музей и выставлено на видном месте — было бы странно немного не похвастаться.У эдинбургских ученых есть и еще один повод для гордости. В послевоенные годы появилась надежда относительно быстро создать думающую машину. Проблема искусственного интеллекта казалась тогда довольно легко решаемой, а потому множество возникающих в связи с ней этических проблем и рисков активно обсуждалось в фантастических книгах: яркий пример — сочинение Айзека Азимова «Я, робот» 1950года. Но первого настоящего робота создали лишь 20 лет спустя, в 1973 году, в Эдинбургском университете. Звали его Фредди, и представлял он собой две механические руки, укрепленные на двух вертикальных осях над прямоугольным лотком, и две телекамеры-глаза. «Ума» Фредди хватало не на многое: он умел собирать несложные детские деревянные головоломки из 5—10 частей. Зрелище это, наверное, было довольно тягостным — Фредди по нескольку минут «ощупывал» и «осматривал» каждую деталь, так что весь процесс сборки занимал от полутора до трех часов.
Сейчас пионер постоянно «проживает» в Национальном музее Шотландии, и только на время фестиваля его переселили в специальный зал. Интерактивная экспликация на выставке даст представление о том, как он создавался. Правда, теперь Фредди работает с завидной быстротой: «руки» его так и летают над столом. И программы стали лучше, и быстродействие компьютеров сильно возросло.
После этого важного прорыва 1970-х за пальму первенства в создании искусственного интеллекта стали состязаться супердержавы — США и СССР. Но ученые из Шотландии продолжают оставаться на переднем крае этой науки, о чем не устают напоминать гостям фестиваля студенты и сотрудники Университета Эдинбурга как здесь, в музее, так и на выставке роботов в Вондераме.

Праздник для взрослых

Возникающее на первый взгляд впечатление, что эдинбургский фестиваль предлагает научные развлечения только детям и профанам, тем не менее ложно. Для людей, искушенных в науках, тут тоже найдется много интересного. Конечно, эти лекции и встречи мало напоминают научные конференции. Даже если они и предполагают серьезный уровень подготовки слушателей, их цель — не обмен научными новостями, а популяризация знаний.
Здесь нет единства в программе, равно как и постоянно присутствующих ведущих и председателей секций. Все устроено так, чтобы заезжий лектор мог выбрать наиболее подходящее время для приезда и, прочитав свою лекцию, тут же вернуться в свой университет. Более того, лекции устраивали разные организаторы — даже в том случае, если они проходили в одном и том же месте. Например, в Концертном зале Святой Сесилии или в лектории Национального музея Шотландии. Скоординировать усилия разных организаций предстояло все той же службе Рут Адамс. Равномерный поток лекторов должен был спокойно пересекаться в небольшом числе лекционных залов города с равномерным же потоком слушателей. Хотя в этом случае, по моим впечатлениям, поток лекторов отличался большим разнообразием: они приезжали из разных уголков Великобритании, в то время как основная масса слушателей состояла из учащихся и выпускников Эдинбургского университета. Среди множества тем, поднимаемых на лекциях, были и те, что традиционно наводят ужас на студентов. Например, парадоксы квантовой механики. Но ведь и о них можно рассказать так, чтобы эта тема перестала пугать своей сложностью.
Как выяснилось на другой лекции, по-настоящему бояться людям следует прежде всего самих себя. Население нашей планеты растет, а жизненно важные ресурсы постепенно истощаются. Футурологи называют четыре наиболее вероятные причины, по которым человечество может не дожить до конца XXI века: глобальный ядерный конфликт, техногенная катастрофа, глобальная экологическая катастрофа и столкновение с крупным небесным телом. Три из них — прямое следствие человеческой деятельности, причем и ядерный конфликт, и техногенная катастрофа, и глобальная экологическая катастрофа могут быть следствием критического истощения природных ресурсов или борьбы за них. Чтобы предотвратить все это, человек должен существенно сократить потребление энергии и в далекой перспективе полностью перейти на возобновляемые источники, а также прекратить выброс в окружающую среду чужеродных для нее отходов. То есть тех, что не разлагаются в природной среде до компонентов, которые в ней можно обнаружить естественным образом, или разлагаются слишком медленно. Самый известный тип таких отходов — обычные полиэтиленовые пакеты, которые в среднем используются 10 минут, а разлагаются более 400 лет. Много неприятностей сулят и выброшенный в атмосферу дым, и спущенный в реки и озера фенол, и слитые в геологические полости радиоактивные отходы.
Сможет ли человечество, не возвращаясь к доиндустриальному существованию — то есть жизни без водопровода и канализации, без межконтинентальных перелетов и тому подобного, — создать замкнутый цикл использования всех ресурсов (обеспечить безотходное производство)? Концепция устойчивого (сбалансированного) развития предполагает, что это так или иначе возможно. Тогда как одни ученые эту теорию отрицают, другие — не только признают, но и пытаются реализовывать на практике. Один из таких людей — Питер Хэд, президент строительной компании «Аруп». По соглашению между китайским и британским правительствами «Аруп» сейчас проектирует, а затем построит город Донтань на острове Чонмин, где названная концепция принята как руководство к действию. Иначе говоря, в городе, который вырастет на острове через несколько лет и куда будет перемещена часть жителей Шанхая, снабжение домов и предприятий будет происходить по безотходным технологиям, а те отходы, которых все же не удастся избежать, будут перерабатываться на месте.

Символическая фигура Властителя Вселенной, выполненная выпускником Эдинбургского университета Эдуардо Паолоцци, теперь украшает парк Национального музея современного искусства. Фото: ALAMY/PHOTAS

Нетрудно представить себе, как много вопросов и, признаться честно, недоверия вызвали проекты Питера Хэда у присутствовавших на его фестивальной лекции. Так, Хэд сказал: «Электроэнергию в Донтане будут получать из энергии ветра, солнца, биотоплива и сжигания мусора. Для общественного транспорта будут использоваться водородные элементы, а сеть пешеходных дорожек и велосипедных трасс позволит сделать общий выброс выхлопных газов в атмосферу близким к нулю». Но о переводе целого города на транспорт, работающий исключительно на водородных элементах, не говорят пока даже в компаниях, специализирующихся на разработке новых видов транспорта, а «Аруп» таковой не является.У присутствующих возник и такой вопрос: «Почему для реализации ваших планов приходится строить новый город? Почему нельзя было их реализовать в уже существующем месте?» Ответ был очевиден: в духе «сделать заново как надо — проще, чем исправить то, что было построено абы как». Но меня лично он не убедил. Скорее всего, дело обернется очередной потемкинской деревней, только по-китайски. В этой деревне, возможно, будет чище и вредных выбросов в окружающую среду будет меньше, чем в соседнем Шанхае. Что, впрочем, и несложно.
Другой лектор — профессор Данбар, возглавляющий Институт когнитивной и эволюционной психологии в Оксфордском университете, в отличие от популярной теперь тенденции всячески подчеркивать родство человека всему животному миру, заговорил о противоположном — о радикальных отличиях человека от самых ближайших к нему представителей на эволюционном дереве. Таких отличий, на его взгляд, всего два: умение сочинять и рассказывать истории и способность испытывать религиозные чувства. И то и другое служит людям для создания общественных связей и формирования того, что Данбар называет «социальным мозгом» (social brain). Необходимость социализации для формирования человеческого сознания оказывается тем фактором, который человека сближает в общебиологическом отношении, скорее с шимпанзе, чем с гориллой, хотя генетически горилла человеку ближе.
Приматы — единственные представители животного мира, способные к запоминанию социальных связей второго порядка (дети детей). Человек может удерживать в памяти такие связи вплоть до пятого порядка. Однако результат примерно одинаков: как человек, так и шимпанзе поддерживает стабильные отношения примерно со 150 сородичами, только у обезьян социализация происходит в сов местной деятельности, например, при символическом выбирании насекомых из шерсти друг друга. У человека же место такой взаимной санации, по мнению Данбара, занимают занятные истории из жизни, рассказанные друг другу, и совместное участие в религиозных обрядах.
В последние мгновения фестиваля можно было только удивляться тому, как здесь таинственным образом возникла та самая сопричастность присутствующих какому-то общему делу, которая обычно характеризует закрытие научных конференций. Ведь, как уже не раз было подчеркнуто, на конференциях все происходит иначе: туда, как правило, приезжают люди, в основной своей массе уже знакомые друг с другом. Они собираются для того, чтобы несколько дней проработать вместе и узнать о последних достижениях друг друга. Там возникающее чувство близости понятно и объяснимо. Здесь же поток гостей фестиваля прихотливо и практически случайно пересекался с потоком устроителей и докладчиков, и чувство моментально сложившегося единства и соучастия в каком-то общем деле было неожиданно и оттого особенно приятно.

Источник

Компания "Арт Колор Групп" предлагает Вам услуги по прямой полноцветной печати на ПВХ с высоким разрешением, кроме того Вы сможете заказать у нас любой вид полиграфии, печать на коже, изготовление и размещение наружной рекламы, а так же демонтаж рекламных площадей любой сложности.

1968 год: на изломе эпох. Часть II

Америка в огне

Из множества кардинальных проблем, с которыми в 1960-х пришлось столкнуться американской правящей элите, вьетнамская драма была лишь одной, частной. В 1968-м как-то по-новому заныли все застарелые раны лидера мирового капитализма. Самой болезненной из них проявило себя ширившееся «движение за гражданские права» — в нем участвовали уже миллионы негров и сочувствующих белых. Первый удар по традиционному американскому укладу нанесла еще в 1955 году чернокожая швея Роза Паркс из Монтгомери в Алабаме. Она отказалась уступить место в автобусе белому мужчине, чего требовал местный закон. За это ее арестовали и приговорили к штрафу. Тогда ее братья по расе во всем округе объявили автобусной компании бойкот. Он продолжался 381 день, закончился поражением расистов (федеральный суд признал сегрегационный закон неконституционным) и прославил не только Паркс, но и восходящую звезду протестного движения — молодого пастора Мартина Лютера Кинга.

Мартин Лютер Кинг выступает на одном из многочисленных митингов. 4 апреля 1968 года. Фото: ULLSTEIN/VOSTOCK PHOTO

К 1968-му это движение уже вписало в историю США немало ярких и драматических страниц. Кинг давно стал одним из популярнейших в стране политиков, самым молодым лауреатом Нобелевской премии мира (при этом он оставался под постоянным наблюдением ФБР). Христианин и одновременно последователь Ганди, он проповедовал «ненасильственную борьбу» и оставался лояльным приверженцем американских ценностей.

И на правовом пути Кинг со своими сторонниками смогли добиться многого: законы 1964 и 1965 годов, принятые вопреки сильнейшему противодействию консерваторов, предоставили чернокожим известные новые гарантии. Во всяком случае, правительство четко продемонстрировало решимость сломить сопротивление расистов и уничтожить наиболее вопиющие проявления сегрегации. Дело дошло до введения в некоторые города Юга армейских подразделений.

При этом в среде черной молодежи все же росло и разочарование в «слишком вегетарианских» легальных методах борьбы и убеждение в принципиальной невозможности единения рас, которое проповедовал отец Мартин. В середине 1960-х под лозунгом «Власть — черным!» (Black power!) оформляется радикальное крыло его сторонников. На его авансцену выходит загадочная «Партия черных пантер», которую директор ФБР Эдгар Гувер назвал в сентябре 1968-го «величайшей угрозой внутренней безопасности страны».

Одетые в черные береты и кожанки, голубые водолазки с изображением хищника семейства кошачьих, изучившие труды Маркса и Мао (как минимум ту самую «маленькую красную книжку»), вожаки «пантер» пытались построить самое настоящее «государство в государстве» — со своими министрами, законами и тому подобным. Логика была проста: с системой официального насилия можно справиться только системой же и насилием же. Правда, к «партии» примкнула самая разношерстная публика: наряду с умеренными марксистами, упиравшими на пропаганду и добрые дела (вроде организации бесплатных детских завтраков и антинаркотических рейдов), в ее рядах окопалась масса «черных националистов», да и обычных безыдейных уголовников.

Известно, что в 1967—1969 годах ФБР в рамках секретного проекта по борьбе с инакомыслием COINTELPRO (Counter Intelligence Program) предприняло более 200 акций против «Черных пантер». Типичными приемами были, с одной стороны, обвинения в уголовных преступлениях, с другой — разжигание внутренних конфликтов между «пантерами» и «обычными» бандами негритянских гетто.

1968-й во многом стал решающим годом этого противостояния.

Ситуация накалилась до предела после того, как 4 апреля в Мемфисе был убит Лютер Кинг. Более чем в 100 американских городах начались волнения, в которых расовый протест часто сплетался с антивоенным и социальным. Наиболее сильные беспорядки произошли в столице, Вашингтоне, где демонстранты сожгли около 1200 зданий и в какой-то момент почти добрались до Белого дома (президенту Джонсону пришлось ввести в город войска), а также в Балтиморе и Чикаго. В одном из престижнейших университетов — Колумбийском, расположенном в центре Нью-Йорка близ «чернокожего» Гарлема, протестующие студенты захватили несколько помещений и удерживали их целую неделю. Между прочим, считается, что именно эта волна гражданского насилия положила начало массовому «бегству» белого среднего класса в пригороды, тем самым радикально изменив облик городов США. Получилось, что сегрегация причудливым образом воспроизвела самое себя.

Олимпиада 1968 года в Мехико. Томми Смит (США, золотая медаль), Питер Норманн (Австралия, «серебро») и Джон Карлос (США, «бронза») протестуют на пьедестале против расизма. Фото: ULLSTEIN/VOSTOCK PHOTO

О том, какой успех имели тогда радикальные идеи «черной власти», свидетельствует скандал, который разразился в октябре 1968-го на Олимпиаде в Мехико. Победитель и бронзовый призер в беге на 200 метров, Томми Смит и Джон Карлос, превратили церемонию награждения в демонстрацию протеста. Под звуки гимна США они стояли на пьедестале, разувшись (это символизировало нищету темнокожих), вскинув сжатые в кулак руки в черных перчатках (типичное приветствие «пантер») и склонив головы. «Если я побеждаю, я — американец, но не черный американец, — заявил позже Смит. — Но если бы я совершил что-то плохое, сказали бы, что это сделал негр… Мы — черные и гордимся этим. Черная Америка поймет наш сегодняшний поступок». Поступок действительно оценили: МОК поспешил удалить обоих спортсменов с Игр и пожизненно дисквалифицировал их…

А 5 июня 1968 года — новый шок для Америки: в лос-анджелесском отеле «Амбассадор» был застрелен сенатор Роберт Кеннеди, наиболее вероятный победитель президентских выборов, назначенных на ноябрь.

Надо сказать, что убийства и Кинга, и Кеннеди были довольно быстро (многие считают — подозрительно быстро) раскрыты. Предполагаемого убийцу пастора — вора-рецидивиста Джеймса Эрла Рея спустя пару месяцев арестовали в Лондоне, убийцу кандидата в президенты вообще схватили сразу. Им оказался палестинский эмигрант Сирхан Сирхан (он до сих пор отбывает пожизненный срок в калифорнийской тюрьме) — психически не вполне здоровый человек, якобы мстивший Кеннеди за произраильские выступления. По официальной версии, оба преступника действовали в одиночку и по собственной инициативе. Утверждение это настолько сомнительно, что бросается в глаза, но за 40 прошедших лет никому из независимых расследователей так и не удалось доказать — был, мол, заговор.

В общем, события 1968 года окончательно раскололи Америку.

По одну сторону баррикад оказалось «черное море», а также белые молодые люди с обостренным чувством справедливости, прежде всего студенты. Только с октября 1968-го по май 1969-го более 200 университетских кампусов оказались охвачены волнениями, а в 1970-м — уже 75—80% учащихся поддерживали левых радикалов. При этом лишь 14% тогда назвали жизненным приоритетом карьеру, а 18% заявили, что деньги — важнее всего прочего.

Этому миру бесшабашного бескорыстия противостоял средний класс и значительная часть «синих воротничков», то есть, используя марксистскую терминологию, белых пролетариев, а также почти вся американская глубинка, воспитанная в традиционном пуританском духе и просто не понимавшая, чего хочет новое поколение.

По той же схеме конфликта «двух наций» (правда, тогда еще без расового подтекста) развивались события в самом революционном городе мира — Париже.

Вся власть воображению!

Здесь искрой, из которой разгорелось пламя, тоже стала война во Вьетнаме. В марте 1968 года несколько студентов напали на парижское представительство агентства «Америкэн экспресс». А потом, уже протестуя против ареста своих товарищей, учащиеся Университета Париж-X Нантер (филиала Сорбонны) захватили здание университетской администрации.

Лидером французского движения стал Даниэль Кон-Бендит — студент-анархист, который еще раньше прославился тем, что во время торжественного выступления министра образования попросил у него закурить, а затем потребовал свободного доступа в женское общежитие (сейчас Кон-Бендит — респектабельный политик, противник экстремизма и один из лидеров фракции «зеленых» в Европарламенте).

После серии конфликтов студентов с полицией 2 мая власти, не настроенные «либеральничать», объявили о прекращении занятий. На следующий день в знак поддержки товарищей на демонстрацию вышли учащиеся Сорбонны, разогнанные с помощью дубинок и слезоточивого газа. 4 мая была закрыта уже вся Сорбонна, а 6 мая на улицы вышли около 20 000 студентов, преподавателей и сочувствующих, приветствуемые парижанами. Столкновения продолжались всю ночь, появились первые баррикады.

Демонстрация студентов медицинского факультета Сорбонны. Париж, улица Святых Отцов. Фото: ROGER REDET/EAST NEWS

Студентов немедленно морально поддержали авторитетнейшие интеллектуалы эпохи — Жан Поль Сартр, Симона де Бовуар, Франсуа Мориак… Возвысили голос профсоюзы и левые партии. 10—11 мая после ожесточенных столкновений восставших с полицией перепуганный премьер-министр Жорж Помпиду объявил о скором открытии университета, деятельность которого была приостановлена, но не был поддержан президентом де Голлем. 14 мая на улицы вышли уже 800 000 парижан, а всю страну охватила всеобщая забастовка. Начавшись как студенческая и столичная, эта революция — в точности по сценарию Великой французской — становилась общенациональной. По всей стране захватывались учебные заведения, фабрики и заводы, создавались «комитеты действия». Вот как выглядели популярнейшие лозунги-граффити в мае 1968 года в Париже:
«Запрещается запрещать!»
«Вся власть воображению!»
«Всё — и немедленно!»
«Скука контрреволюционна!»
«Под булыжниками мостовой — пляж!»
«Всё хорошо: дважды два уже не четыре!»
« Структуры для людей, а не люди для структур!»
« Университеты — студентам, заводы — рабочим, радио — журналистам, власть — всем!»
« В обществе, отменившем авантюры, единственная авантюра — отменить общество!»
«Пролетарии всех стран, развлекайтесь!»
«Человечеству не видать счастья, пока последнего капиталиста не задушат кишкой последнего бюрократа»
«Никогда не работай!»

Власть из последних сил пыталась расколоть движение и предложила сделку профсоюзам: умиротворение в обмен на повышение зарплаты. Последовали так называемые «Гренельские соглашения», которые нанесли серьезный удар растущему восстанию, но все же… 29 мая президент де Голль исчез. О том, куда он отправился, ничего не знал даже премьер, вынужденный отслеживать перемещения президентского самолета с помощью средств ПВО. Позже выяснилось, что генерал летал в Германию заручаться поддержкой расквартированных там французских воинских частей.

То был ключевой момент революции. Уже на следующий день некоторые революционные лидеры заявили о необходимости захвата власти, а президент по радио (телевидение бастовало) объявил о роспуске Национального собрания и своей готовности ввести чрезвычайное положение, если беспорядки не прекратятся.

Если бы мятежникам хватило тогда чуть больше организованности, единства и поддержки средних слоев, весьма возможно, что Пятая республика была бы свергнута в эти дни. Но в течение июня правительство постепенно восстановило контроль над страной. Парламентские выборы принесли убедительную победу голлистам, собравшим 73%. Испуганные французские обыватели — большинство этой буржуазной нации — однозначно выбрали порядок.

Ранняя осень в Праге

Французские события 1968 года стали самым наглядным, ярким, но далеко не единственным эпизодом революционной борьбы, прокатившейся по капиталистическому миру: Западная Германия, Италия, Голландия, Испания, Япония, далее везде. Мало того, она отозвалась и в социалистическом лагере: властям пришлось подавлять студенческие выступления в Польше и Югославии.

Ну а главные события по нашу сторону «железного занавеса» развернулись, конечно, в Чехословакии.

На первый взгляд удивительно, но коммунисты отнеслись к радикальным протестам на Западе без особой симпатии. Тому было множество причин. Установившееся во время «холодной войны» геополитическое равновесие Москву, скорее, устраивало, чем нет. Не то чтобы СССР и его союзники перестали выступать за крах капиталистической системы и с сочувствием относиться к «освободительному движению». Однако «революция революции рознь», и правильными признавались лишь те формы, которые соответствовали представлениям советского руководства и вписывались в стратегию Кремля. Карибский кризис 1962 года убедил Советский Союз в непродуктивности «резких движений» (так называемого «волюнтаризма», за который поплатился Хрущев) и в необходимости, наоборот, опираясь на достигнутое, усиливать влияние в мире медленно и осторожно. Кроме того, в СССР хорошо знали, что западные «новые левые» готовы, скорее, критиковать Москву, чем руководствоваться ее указаниями. А гибель Че и поражение парижского восстания еще больше укрепили брежневское Политбюро в мысли: такой курс правилен.

Советские танки в Праге. 1968 год. Фото: PHOTOSHOTVOSTOCK PHOTO

Поэтому по-своему правы были «гошисты» (то есть французские левые), когда объявляли социалистический и капиталистический истеблишмент двумя сторонами одной ненавистной медали. А если у кого-то на Западе и имелись иллюзии по этому поводу, то они в прах развеялись Пражской весной 1968 года. Оттепель в Чехословакии началась в первых числах января, когда 46-летний словацкий политик Александр Дубчек сменил на посту генерального секретаря КПЧ консервативного Антонина Новотны. Развернутая программа построения «социализма с человеческим лицом» была сформулирована новым руководством в апреле. В ее основу легла типичная для 1960-х идея, что социализм должен «не только освободить рабочий класс от эксплуатации, но и создать условия для более полного развития личности, чем это возможно в условиях любой буржуазной демократии». «Программа действий» предполагала развитие демократических свобод (слова, печати, собраний), переориентацию экономики на потребительский сектор, допущение элементов рынка, ограничение всевластия партии при сохранении за ней лидирующих позиций и установление равноправных экономических отношений с СССР.

В результате ограничения, а затем и отмены цензуры, ослабления спецслужб и идеологического диктата в чехословацком обществе началось бурное и неконтролируемое обсуждение множества болезненных вопросов. Естественно, тут же выявилось и более радикальное, а по сути — антисоветское направление «демократизации». Правда, участникам событий запомнилось не это, а удивительное, почти эйфорическое ощущение внезапно пришедшей свободы, просто недоступное жителям западных стран (и это, пожалуй, можно считать наиболее существенным отличием чешских событий от французских). Во многих отношениях Пражская весна напоминала годы «перестройки» в СССР. Однако тут события развивались гораздо быстрее, а результат оказался прямо противоположным.

СССР и социалистические страны-соседи (прежде всего ГДР и Польша), встревоженные тем, что местные власти утрачивают контроль над страной, безуспешно пытались добиться от Дубчека более жесткой линии во внутренней политике. В ходе неоднократных встреч и переговоров, пик которых пришелся на лето, тот неизменно уверял, что контролирует ситуацию и что в любом случае ЧССР сохранит верность союзникам по Варшавскому договору. Между тем в Москве серьезно опасались, что «чехословацкий сценарий» может стать повторением «венгерского» (в 1956 году «оттепель» в Венгрии закончилась советской интервенцией и настоящей войной с тысячами погибших). И в какой-то момент, решив, что методы «братского убеждения» исчерпаны, Брежнев принял непростое решение о начале военной операции. Вторжение началось в ночь с 20 на 21 августа. Сопротивление местного населения ограничилось стихийными вспышками и организованного характера не приняло (во многом из-за призывов чехословацкого руководства не противодействовать войскам союзников). Тем не менее 72 жителя страны погибли, 266 были тяжело ранены, десятки тысяч бежали из страны. Примечательно, что президент Джонсон в ходе телефонных консультаций с советским лидером фактически признал правомерность вторжения (контроль СССР над Чехословакией интерпретировался сторонами как часть геополитической системы, установленной Ялтинско-Потсдамскими соглашениями). Демократические резоны явно отступили перед геополитическими.

Трагический конец Пражской весны не привел к массовым репрессиям в духе 1950-х, но окончательно похоронил и на Западе, и на Востоке образ Советского Союза как «оплота демократии». Внутри же нашей страны с тех пор стало особенно бурно развиваться диссидентское движение и окончательно свернулись всякие попытки обновления строя. Начался пресловутый «застой».

Make love, not war

Несмотря на расцвет первого «глобального» СМИ, телевидения, вплоть до середины 1960-х человеческое общество оставалось на удивление разнообразным — даже в пределах «первого» и «второго» миров. Культурная глобализация была, скорее, обещанием, проектом, чем реальным делом и потому не пугала, а завораживала своими перспективами. Идея множественности культур, их принципиальной несводимости к единому образцу еще не владела умами, и даже изоляционистские, по сути, доктрины вроде Black power! облекались в глобалистские одежды марксизма.

Индивидуализм и отстаивание «я» как первичного творческого начала нисколько не противоречили тяге к публичности и коллективному творчеству. Неслучайно самым ярким явлением в искусстве десятилетия стала немыслимая без того и другого рок-музыка. 1968-й и последующие годы — время расцвета рока во всех его классических проявлениях: даже не как музыкального или поэтического жанра, а как особого нонконформистского стиля жизни. Это лучшие годы The Beatles и Rolling Stones, Doors и Velvet Underground, годы молодости и становления Pink Floyd и Led Zeppelin, Deep Purple и Jethro Tull. Это время, когда «коммерческая» музыка и «альтернативная» еще не противостояли друг другу так яростно, а профессиональные продюсеры только осваивали эту часть рынка и часто бывали здесь биты. О времени Джима Моррисона и Джимми Хендрикса, Дженис Джоплин и Нико сейчас, спустя четыре десятилетия, с чувством ностальгии говорят даже те, кто тогда еще не родился.

Так называемая Коммуна № 1 в Западном Берлине, 1968 год. Движение хиппи шагает по планете. Фото: INTERFOTO/VOSTOCK PHOTO

Конечно, непокорного зверя пытались приручить и массовая культура, и интеллектуалы. Результаты выглядели порой парадоксально. На Бродвее в 1968-м вышел мюзикл «Волосы», ставший хитом благодаря финансовому покровительству предпринимателя Майкла Батлера, который решил «въехать» в Сенат на популярных антивоенных лозунгах. Правда, когда Батлер впервые увидел анонсы мюзикла, он решил, что речь в нем идет вовсе не о проповедовавших любовь как способ жизни длинноволосых хиппи, а о любовной истории в индейском племени... Как бы там ни было, спектакль, обыгравший все возможные «темы дня» — наркотики, сексуальную революцию, войну, расизм и входивший в моду оккультизм, — имел небывалый успех у публики, а вот рок-музыканты увидели в нем донельзя тоскливое шоу. «Это такая выхолощенная версия того, что происходит на самом деле, что я не чувствовал ничего, кроме скуки», — заявил после просмотра Джон Фогерти из группы Creedence. Столь же скептически оценила контркультура снятый в США фильм лидера европейского интеллектуального кино Микеланджело Антониони «Забриски Пойнт», где знаменитый режиссер пытался воссоздать атмосферу «бунтующих» 1960-х.

В конечном счете западное общество проявило немалую гибкость и «приспособляемость», проглотив и переварив протест «поколения бумеров». Конечно, культурный и политический истеблишмент не сразу разобрался, сколь далеко стоит идти по пути уступок. В 1972 году на съезде стремительно «омолодившейся» Демократической партии США один из умеренных ее членов с неодобрением говорил: «Здесь слишком много длинных волос и явный недостаток людей с сигарами». Но уже через пару лет этот перегиб был устранен. К середине 1970-х левые движения перестали представлять угрозу стабильности западного общества, заняв определенное, весьма скромное место в политике и достаточно заметное — в искусстве.

Разной оказалась и мера конформизма самих «бумеров». Среди них оказалось немало и таких, как Билл Клинтон, — у них протест в форме покуривания травки и вялого уклонения от призыва в армию неплохо ужился с карьерными амбициями.

В конце концов, представители именно того поколения до сих пор в значительной степени определяют лицо мировой культуры, бизнеса и политики. Несмотря на все разочарования, а может быть, благодаря им, это было на удивление оптимистическое время. Однако этот оптимизм не имел ничего общего ни со спокойствием и комфортом, ни с предвкушением счастливого будущего. Вероятно, можно сравнить его с оптимизмом первых христиан, с нетерпением и надеждой ожидавших конца света. Правда, в евангелии молодежной контркультуры место веры занимал бунт, а место надежды — скепсис, но зато в призывах к любви недостатка не было. «Make love, not war!» — лозунг движения хиппи, который трудно перевести (make означает в нем одновременно «заниматься» и «создавать, производить»). Это наследие 1968 года вряд ли когда-нибудь удастся оспорить.

Источник

Компания "Арт Колор Групп" предлагает Вам услуги по прямой полноцветной печати на ПВХ с высоким разрешением, кроме того Вы сможете заказать у нас любой вид полиграфии, печать на коже, изготовление и размещение наружной рекламы, а так же демонтаж рекламных площадей любой сложности.

1968 год: на изломе эпох. Часть I

Почти за четверть века после победы над фашизмом, установления биполярного геополитического устройства и начала «холодной войны» жители планеты Земля привыкли к относительной стабильности. К середине 1960-х даже перспектива атомного кошмара стала привычной и из области массовых страхов постепенно переместилась в сферу политической риторики. И вдруг мир ощутимо затрясло. Неудивительно, что многим свидетелям потрясений 1968 года показалось, что мир «ни с того ни с сего» сошел с ума. Чем же была эта внезапная лихорадка: симптомом новой, еще неизвестной общественной болезни или всего лишь последним приступом хорошо знакомого благополучным странам недуга пресыщения? Последовало ли за этим приступом выздоровление западной культуры? А может быть, она просто умерла?

«Год, изменивший мир», «Год, который сделал нас теми, кто мы есть» — такими заголовками американская пресса отмечает 40-летие 1968-го. Баррикады в Париже и советские танки на улицах Праги, многотысячные студенческие демонстрации и беснующиеся хунвейбины в Китае, политические убийства и партизанские походы, расстрел пятисот мирных крестьян вьетнамской деревни Сонгми, сексуальная революция и массовое увлечение наркотиками (лидеры контркультур видели в них способ «расширения сознания», солдаты во Вьетнаме — способ забыться, и так далее), расцвет «альтернативного» искусства как части массовой культуры… Все это — приметы и парадоксы времени, имя которым легион. Однако первое, что бросается в глаза с высоты исторического полета, — все же последняя в ХХ веке и почти «неспровоцированная» великая волна социального протеста.

Поколение бунтовщиков

Те, кто в советское время изучал теорию марксизма, возможно, помнят ленинские «основные признаки революционной ситуации». В их числе значились: «обострение выше обычного нужды и бедствий угнетенных классов» и невозможность для «верхов» сохранять свое господство в неизменном виде, то есть кризис власти.
Удивительно, но страны, оказавшиеся в 1968 году на грани революций и гражданских войн, подошли к ним на фоне стабильного экономического роста, улучшения положения пресловутых «масс», в условиях сильной, динамичной и инициативной власти, которая, по видимости, заботилась о «всеобщем благосостоянии». Так, в США в 1961—1966 годах валовой национальный продукт рос примерно на 4—6% в год, что, между прочим, в два раза быстрее темпов пяти предыдущих лет. Безработица сократилась до рекордно низкого уровня. Администрация президента-демократа Линдона Джонсона во всеуслышание заявила о невиданной задаче: стремительно наращивая социальные расходы, она собиралась полностью победить бедность, создать общедоступные системы образования и пенсионного обеспечения и, наконец, уничтожить на корню систему расовой сегрегации.
Еще более активно вело себя правительство во Франции. Президент де Голль объявил себя сторонником так называемого «третьего пути» — не коммунистического, но и не либерально-капиталистического. Государству, по его мнению, следовало не только «дирижировать» экономикой, но и снимать социальные противоречия, обеспечивать компромисс между «трудом и капиталом». Финансовая стабилизация, выплата внешнего долга, резкий рост промышленного и аграрного производства, бурное развитие новых, наукоемких технологий — эти достижения бывшего лидера Сопротивления к середине 1960-х полностью вывели республику из послевоенного застоя и апатии.
И вот при всем этом именно Америка и Франция стали ареной грозных народных возмущений, до основания потрясших западное общество.
Одно из возможных объяснений этому парадоксу могут дать социология и демография. После окончания Второй мировой войны во всех воевавших странах происходил бурный рост рождаемости, а экономический расцвет 1950-х только способствовал ему. Многочисленное поколение людей, появившихся на свет в это время (по-американски их принято называть baby boomers), выросло в сравнительно комфортных условиях свободы, заботливого внимания со стороны старших и таких прежде неведомых форм массовой коммуникации, как, скажем, телевидение. «Бумеры», в отличие от их родителей, не пережили ни нищих 1930-х, ни кровавых 1940-х. Резко возросшее материальное благополучие казалось им не важнейшим и удивительным достижением, а само собой разумеющимся фоном… или даже чем-то отрицательным, неприятным. Они хотели не большего, а иного. Среди граффити, которые оставляли на стенах восставшие студенты Сорбонны в мае 1968-го, встречались такие: «Нельзя влюбиться в прирост промышленного производства!»; «С 1936 года я боролся за повышение зарплаты. Раньше за это же боролся мой отец. Теперь у меня есть телевизор, холодильник и «фольксваген», и все же я прожил жизнь, как козел. Не торгуйтесь с боссами! Упраздните их!» И тому подобное.
Новое поколение уверенно выбирало нонконформизм, индивидуализм, смелые эксперименты и социальную справедливость. (Между прочим, для следующего поколения — «поздних бумеров», рожденных в десятилетие 1955—1965-х, этот список кардинально изменился: недоверие к власти, пессимизм и цинизм.) Любопытно, что такие «чисто западные» наблюдения хоть и в сильно измененном виде, но все же подходят, по мнению исследователей, и к СССР, что лишний раз подтверждает: человеческая природа не зависит от географического положения относительно «железного занавеса».
Движущей силой великого протеста оказались на сей раз не столько социальные низы, как раньше, сколько молодежь, причем в наибольшей степени — выходцы из среднего класса, не удовлетворенные буржуазной приземленностью отцовских интересов. В Новом Свете к этому возрастному признаку только добавился расово-этнический. «Получилось» еще и десятилетие бескомпромиссной борьбы цветного населения Америки за лучшее устройство мира: афроамериканцы требовали реализации своих провозглашенных когда-то, но так и не воплощенных в жизнь гражданских прав, политически активное население латиноамериканских стран противостояло «империализму гринго».
Все это естественно: родившись в условиях свободы и экономической стабильности, протест по определению не мог свестись к борьбе «трудящихся за свои права» в духе классического марксизма. «Права завоеваны, а что дальше?» — спрашивали недовольные. Рабочий класс в развитых странах, обрастая имуществом и благами, перестает быть революционной силой — делали вывод одни. Его место должны занять студенчество и интеллектуалы. Другие отвергали политический активизм в принципе, проповедуя этику буддийского недеяния или превращение жизни в непрерывный перформанс в духе авангардного искусства. При этом даже у наиболее политизированной части молодежи — так называемых «новых левых» — реальный социализм в том виде, в каком он существовал в странах советского лагеря, не вызывал особого энтузиазма. И дело не только в шокировавших буржуазный мир рассказах о репрессиях в ГУЛАГе. В праве на будущее государствам, подобным СССР, отказывали, скорее, по эстетическим, чем по этическим причинам. В них слишком много иерархии, жестких правил, слишком мало поэзии и свободы самовыражения — вот как полагал юный бунтарь-европеец образца 1968-го. Русская революция приручена и убита, ее апостолы превратились в бюрократов, ниспровергатели — в стражей «нового порядка», борцы с драконами сами стали драконами. Неудивительно, что в среде западных радикалов большой популярностью пользовались несоветские, альтернативные модели социализма. В первую очередь, конечно же, учение Председателя Мао.

Эти жизнерадостные девушки читают «красную книжку» с изречениями Мао Цзэдуна. Фото: ULLSTEIN/VOSTOCK PHOTO

Огонь по культуре!

В 1968 году Китайская Народная Республика находилась на пике небезызвестной «культурной революции» — явления, в сущности, не менее загадочного, чем сталинский Большой террор. Историки до сих пор спорят о соотношении в ней неверно понятого марксизма и конфуцианства, жестокой и прагматичной борьбы за власть и безграничного утопизма. Еще в конце 1950-х окончилась провалом провозглашенная Мао политика «большого скачка», в процессе которого китайских крестьян сгоняли в коммуны, обобществляли все вплоть до жен и тарелок и заставляли людей в свободное от сельского хозяйства время выплавлять на огородах сталь, чтобы «догнать и перегнать» Америку и Россию. Очень скоро начался голод, погибли миллионы. Тогда под огнем критики со стороны товарищей по партии Председатель вынужден был немного отступить и затаиться.
Но в 1966-м он вновь перешел в наступление. Объектом нападок, быстро превратившихся в убийственный разгром, стала прежде всего партийно-государственная номенклатура и интеллигенция. Их обвинили в «правом уклоне» и «буржуазном перерождении». «Огонь по штабам!» — воскликнул Мао. К кому же он обращался, кто откликнулся на его лозунг охотнее всего? Опять-таки молодежь! Это «самая активная, самая жизнедеятельная сила общества, — утверждал вождь КНР. — Она с наибольшей охотой учится и меньше всего подвержена консерватизму…»
Жизнедеятельная сила немедленно организовалась в отряды так называемых хунвейбинов («красных охранников») и цзаофаней («бунтарей»). Теоретически ее подковывали, заставляя заучивать наизусть сборник изречений Мао на все случаи жизни — так называемую «маленькую красную книжечку». Ее издали миллиардным (!) тиражом и перевели на все основные языки мира. Радикалы в США, Европе, Латинской Америке немедленно принялись штудировать «цитатник». Получилась в известном смысле «книга десятилетия».
«Красные отряды», получив почти безграничное право громить и наказывать, быстро переродились в настоящие государственные банды, которые грабили и убивали направо и налево, вступали в вооруженное противостояние друг с другом, а порой и с армейскими частями. Скоро Мао вынужден был заново наводить порядок в им же ввергнутой в хаос стране, усмирять самых горячих «революционеров». В 1968 году процесс усмирения как раз находился в разгаре. Хунвейбинов и цзаофаней стали десятками тысяч высылать в отдаленные сельские районы для оздоровительных занятий физическим трудом и сближения с народом. В свинарниках и коровниках бесчисленных китайских деревень многие из них сблизились с репрессированными ранее — выжившими «буржуазными перерожденцами».
Количество жертв «культурной революции» в полном соответствии с традиционными китайскими масштабами не поддается подсчету. Их — миллионы. Но при этом колоссальный заряд эгалитаризма и революционности в самых пламенных ее формах привлек к Китаю симпатии крайних левых во многих странах мира. Некогда, в 1930-е годы «перманентные революционеры» — троцкисты противостояли по всему миру «реакционерам» — сталинистам. В 1960-е роль первых перешла к маоистам. Мировое левое движение в очередной раз раскололось…

Эрнесто Че Гевара арестован своими врагами в Боливии. Через несколько часов он будет убит. Фото: BRAIN PIX/RUSSTIAN LOOK

Команданте навсегда

Учение Председателя вызывало энтузиазм не только у экстремистов, но и у рафинированных европейских интеллектуалов. По словам исследователя феминизма тех лет Торил Мой, желание «переписать историю как незавершенный открытый текст… разрушение институтов традиционной интеллектуальной власти, казалось, указывали для Запада путь вперед». Европейцы «тогда, разумеется, не знали, что за фасадом улыбающихся лиц китайских интеллигентов, с радостью ухаживающих за свиньями или разбрасывающих навоз, чтобы повысить уровень своего понимания материализма, скрывалась другая, куда более мрачная реальность: замученные пытками, мертвые или умирающие китайцы, в равной мере интеллигенты или неинтеллигенты, принесенные в жертву ради великой славы Председателя Мао». А возможно, в соответствии с человеческой природой, не желали знать.
Впрочем, важно не это, а то, что само безоглядное сочувствие революционному «ниспровержению авторитетов» демонстрировало меру неприятия институтов видимой и невидимой власти, которые, как панцирем, сковывали и капиталистическое, и социалистическое общества. Считаться сторонником существующего порядка, сохранения статус-кво или даже приверженцем постепенных реформ в 1960-е годы было просто неприлично!
«Реформизм — это современный мазохизм», — гласил один из студенческих лозунгов эпохи.
«Будьте реалистами — требуйте невозможного!» — под этой знаменитой фразой Че подписывались миллионы.
Эрнесто Че Гевара де ла Серна был пленен и расстрелян без всякого суда 9 октября 1967 года в Боливии, где он целый год перед тем безуспешно пытался развернуть партизанскую войну против местного диктатора генерала Рене Баррьетоса Ортуньо — ставленника, конечно же, США. По убеждению команданте, Латинская Америка стояла на самом пороге антиимпериалистической революции, оставалось ее лишь слегка подтолкнуть. Высадка горстки революционеров в боливийских лесах должна была сыграть роль такого же детонатора, какой десятью годами раньше сработал на Кубе. Местные крестьяне, считал Гевара, поддержат революционеров, затем восстание перекинется в города, а регулярная армия неуловимым партизанам ничего не сможет противопоставить.
Расчет оказался неверным. Смерть Че вдобавок сильно поколебала уверенность левых в возможности разрушить капиталистическую систему с наскока. Правда, одновременно утвердился великий образ погибшего команданте — бессмертный символ новой революционной волны. Для молодежи всего мира этот человек, отказавшийся от власти, почета и личной безопасности ради переустройства жизни на земле, стал святым. На фоне пожилых, упитанных и осторожных советских руководителей (не говоря уже об истеблишменте империалистических стран) он выглядел неотразимо.
Латиноамериканская теория герильи была, по сути, очень близка маоизму. Не случайно важным вкладом «великого кормчего» в дело революции считалась идея длительной партизанской войны как метода борьбы революционеров с правительствами в отсталых крестьянских странах. И хотя маоисты официально называли геварианцев «мелкобуржуазными волюнтаристами», намекая на их интеллигентское происхождение, те и другие, несомненно, разделяли глубокую антипатию к расчетливой постепенности, недоверие к институциональным формам власти, делали ставку на рывок и спонтанное «творчество масс». По этой логике новая реальность имела гораздо больше шансов на воплощение не в развитых государствах с устоявшимися формами организации общества и власти (будь то США, Франция или СССР), а в молодых странах третьего мира. При этом «народным демократиям» следовало не учиться у «большого брата» (Советского Союза), а, напротив, нести свежий ветер в обветшалый мир реального социализма.

Народное движение в США против вьетнамской войны нарастает. У Пентагона. Октябрь 1967 года. Фото: ULLSTEIN/VOSTOCK PHOTO

Уничтожить, чтобы спасти

Помимо Китая и Кубы, одним из главных «поставщиков свежего ветра» в те годы, естественно, считался Вьетнам. Война в нем стала ключевым катализатором революций конца 1960-х. И вместе с тем она имела громадное самостоятельное значение — и в геополитическом, и в социально-психологическом смысле.
Вялотекущее гражданское противостояние между Северным (коммунистическим) и Южным (проамериканским) Вьетнамом началось еще в конце 1950-х годов, но совершенно новый характер в одночасье приобрело после 1965-го, когда США развернули здесь полномасштабные военные действия, чтобы помешать близившейся победе Севера. К концу этого года в южном Вьетнаме дислоцировалось уже 185 000 американских военных.
С тех пор бои шли с переменным успехом, но исключительно на территории Южного Вьетнама, куда разными путями просачивалась людская и материальная помощь местным повстанцам — Национальному фронту освобождения Южного Вьетнама («Вьетконгу»). Оккупанты оказались в стратегически проигрышной оборонительной ситуации. Никакие тактические успехи не могли привести их к окончательной победе. Американское общество крайне болезненно реагировало на растущие потери (хотя вьетнамцы несли несопоставимо большие), мировое — на империалистическую агрессию.
30—31 января 1968 года северные силы совместно с вьетконговцами провели серию ударов, которые застали американцев совершенно врасплох (те не могли себе представить, что противник перейдет в наступление во время священного для вьетнамцев праздника Тет). Атакам подверглись сотни объектов, в том числе Генеральный штаб южновьетнамской армии и посольство США в Сайгоне, едва не захваченное партизанами. И хотя наступление закончилось для коммунистов общим провалом, пропагандистский положительный эффект превзошел отрицательный военный. Общественность в Новом Свете шокировало то, что армия не контролирует ситуацию даже в центре союзной столицы и что обещания правительства («вот-вот победим») не имеют к реальности никакого отношения.

Вьетнамская война. Американец и солдат армии Южного Вьетнама допрашивают мальчика в одной из деревень. Фото: ULLSTEIN/VOSTOCK PHOTO

Важную роль сыграло и широкое освещение событий в СМИ. Многочисленные преступления и просчеты командования мгновенно получали всемирную огласку, становились символами бессмысленности и жестокости происходящего. Например, в феврале 1968-го газеты и телеэкраны мира обошла фотография шефа южновьетнамской полиции Нгуен Нгок Лоана, прямо на улице Сайгона без суда расстреливающего испуганного повстанца. Тогда же широкую известность получила фраза, без всякой иронии сказанная неким американским майором на пресс-конференции по поводу захвата города Бен-Тре: «Необходимо было уничтожить город, чтобы спасти его».
Но подлинным кошмаром в глазах всего Запада сделалась атака нескольких взводов американской морской пехоты на никому дотоле не известную деревушку Сонгми — 16 марта того же года. Ориентированные командованием на подавление якобы засевшего там крупного соединения противника, озлобленные, не особенно опытные (это было их первое серьезное задание) и испуганные солдаты ворвались в селение. Не встретив никакого сопротивления (единственный погибший американец подорвался на мине), они, тем не менее, уничтожали все на своем пути. Побоище продолжалось и после того, как выяснилось, что ни одного вражеского солдата в захваченной Сонгми нет. Более сотни жителей были согнаны на окраину и расстреляны. По вьетнамским данным, в тот день погибли 504 человека, в том числе 173 ребенка и 183 женщины.
Справедливости ради надо заметить, что северяне и повстанцы также совершали многочисленные действия, которые трудно квалифицировать иначе как военные преступления (уничтожение пленных, пытки, казни мирных жителей). Но как бы там ни было, 31 марта 1968 года президент Джонсон объявил о прекращении бомбардировок Северного Вьетнама и своем намерении начать мирные переговоры с хошиминовцами. И хотя американские войска оставались во Вьетнаме еще пять лет, судьба войны фактически решилась в 1968-м и не на полях сражений.

Источник

Компания "Арт Колор Групп" предлагает Вам услуги по прямой полноцветной печати на ПВХ с высоким разрешением, кроме того Вы сможете заказать у нас любой вид полиграфии, печать на коже, изготовление и размещение наружной рекламы, а так же демонтаж рекламных площадей любой сложности.

Средиземноморский треугольник. Часть II

В поисках мафии

Неожиданная реплика Таска д'Альмерита вновь напомнила нам о сицилийской мафии. Мы решили направиться к олицетворяющему ее во всем мире городку Корлеоне, чтобы наконец понять, в чем секрет ее власти над островитянами. Да и жива ли еще мафия вообще? Слишком многие жители уверяли нас в том, что Сицилия совершенно избавилась от этой скверны, и все в прошлом.

Флэшбэк 4. Вне закона

Прошлое мафии так же таинственно, как и настоящее. То ли она возникла в Х веке как отряды самообороны против пиратов, то ли как партизанское движение против испанцев в XVI. Само слово толкуется по-разному. Некоторые считают, что это сицилийский клич мстителя за поруганную честь дочери перед тем как убить обидчика: Ma fia («Дочь моя»). Другие ведут его происхождение от арабского слова mahias («дерзкий»), которым захватчики-мусульмане называли повстанцев-христиан. Третьи убеждены, что это аббревиатура лозунга восставших против французов в XIII веке: Morte Alla Francia! Italia Anela! — M. A.F. I. A. («Смерть Франции! Вздохни, Италия!»). Четвертые полагают, что так на тайном языке разбойников называлось горное убежище. В любом случае «мафия» значит нечто, выходящее за рамки закона. Продуманной системой она стала в XVIII веке. Ее опорой были «габелотто» — управляющие в поместьях аристократов, прообразы будущих мафиозных донов. С одной стороны, они помогали сеньору выжимать из крестьян арендную плату и не давали им воровать господский лес и воду, а с другой — ограничивали аппетиты помещиков. Баланс мафиози поддерживали «внеправовыми» методами, то есть попросту убивая «нарушителей конвенции». Важнейшим элементом системы была омерта — круговая порука, не позволявшая ни при каких обстоятельствах нарушать обет молчания и говорить о мафии властям. Постепенно сложилась преступная организация, которую сами ее члены называли коза ностра («наше дело»). Аграрная мафия в конце XIX века перенесла свои порядки в город — там возник рэкет («пиццо»). С эмиграцией сицилийская мафия проникла в США, где пышным цветом расцвела во время сухого закона. На родине, наоборот, коза ностра пришлось в 1920—1930-е годы туго. Муссолини заявил, что не потерпит государства в государстве, и бросил против «нашего дела» своих фанатичных фашистов. Тысячи «деловых» погибли, оказались за решеткой или бежали к коллегам-родственникам в США. Новый «золотой век» коза ностра наступил после высадки на Сицилии союзников в 1943 году. По слухам, ФБР договорилось с американскими донами, что те помогут овладеть островом. Как бы то ни было, но именно мафиози в ореоле славы борцов с режимом, выйдя из фашистских тюрем, стали первыми выборными мэрами в 1945 году. И именно они год спустя добились автономного статуса Сицилии в Итальянской республике, которым остров пользуется до сих пор.

Бар в городе Корлеоне, украшенный плакатом «Крестного отца». Местные жители хоть и поругивают киносагу о доне Корлеоне, но раскрученный «бренд» охотно эксплуатируют

Исторически мафия зародилась на западе острова в треугольнике между Палермо, Агригентом и Трапани. В самой его середине и находится город Корлеоне, в переводе — «сердце льва». Дорога туда идет не по автостраде, а петляет среди гор. Кстати, дороги на Сицилии хороши. Их прокладку контролировала тоже коза ностра. Правда, утверждают, что были украдены миллиарды, но когда по ним едешь, все равно хочется сказать мафии спасибо.

Названия городков заставляют вспомнить голливудское кино про мафию: кроме Корлеоне из «Крестного отца» мы миновали Прицци, и в памяти тут же всплыл фильм «Честь семьи Прицци» с Джеком Николсоном в роли киллера-мафиози (правда, делали картину в Америке). Режиссеру Фрэнсису Форду Копполе власти Корлеоне тоже не дали снимать город, и он искал натуру в другом месте.

Увидев застроенную современными домами легендарную родину дона Корлеоне, мы засомневались: чего режиссеру «Крестного отца» было биться за съемки в этом неинтересном месте? Мнение наше изменилось при взгляде на Корлеоне сверху, со скалы, увенчанной крестом. Настоящее горное убежище разбойников.

До смотровой площадки нас любезно подвез синьор Чиччо. Забыв о своих делах, он с жаром убеждал журналистов из России в том, что Марио Пьюзо и Фрэнсис Коппола оклеветали город и нанесли ущерб его жителям. Однако очень советовал купить крепкую настойку на травах под названием «Дон Корлеоне», к производству которой, похоже, имел отношение. Настойку мы приобрели в баре на главной площади, открытом чуть ли не круглые сутки, чего не скажешь о Центре борьбы с мафией. Там не было ни души, только полки с копиями дел о преступлениях коза ностра за последние полвека стояли в коридоре.

Покидая Корлеоне, я думал: если прав синьор Чиччо и в городке, где все друг друга знают, просто нет места мафиози, почему именно здесь несколько десятилетий скрывался босс боссов коза ностра Бернардо Провенцано по кличке Бульдозер? Его удалось арестовать только в 2006 году. Он руководил своей преступной империей из неприметного домика на окраине Корлеоне, отправляя «записочки-малявы», через верных людей. Телефонам и Интернету Бульдозер не доверял. И если мафия мертва, с кем же борется в своем Центре по борьбе с мафией его основатель — бывший мэр города, при котором крестный отец Провенцано так хорошо себя чувствовал в Корлеоне десятилетиями?

Попытку узнать правду о мафии у «инсайдеров» мы сделали еще в одном городе «мафиозного треугольника» — Менфи. Там живут Алик и Нина Длуги, о которых нам рассказали друзья. Компьютерщик и врач-онколог из России еще в 1970-е эмигрировали в Нью-Йорк, где преуспели. Но несколько лет назад, отдыхая в Палермо, случайно познакомились в ресторане с человеком, похожим на актера Роберта Митчума. Нина, которая еще и неплохой художник, набросала карандашный портрет Джузеппе Кальканьо, и тот пригласил чету к себе в Менфи. Дальше произошла полная перемена судьбы. Джузеппе, которого друзья зовут Пиппо, уговорил приглянувшихся ему нью-йоркских жителей переехать на Сицилию. Он ввел их в местное общество, помог построить дом на берегу моря и даже убедил власти провести к новостройке дорогу.

В том, что Пиппо в Менфи может убедить кого угодно и в чем угодно, мы уверились сами. Например, уговорить крестьян, выращивающих виноград, из которого делают знаменитое сицилийское вино «Планета», сдавать урожай только на принадлежащий ему с компаньонами винный завод. Или убедить владельцев престижного здания у городской площади продать его Пиппо под винотеку с красноречивым названием «Винный пресс». Сидя с ним за столиком, мы перезнакомились со всем городом.

«Я родился в Менфи — вот меня все и знают, — гордо сказал хозяин. — Тут родились и мой прадед, и мой дед, и мой отец, и мой крестный отец...»

Мария Фальконе, сестра погибшего героя борьбы с мафией, судьи Джованни Фальконе, продолжает его дело, обличая коза ностра

Журналистов из Москвы, приехавших к Пиппо, зашли поприветствовать и мэр нынешний, и мэр бывший. Первый оказался огромным детиной с золотой цепью на шее, а второй — интеллигентом-архитектором. Раскланялся с нами и капитан карабинеров в красивом мундире. То и дело подходили «оказать уважение» какие-то люди. Возникло полное ощущение, что центр городской жизни находится именно в «Винном прессе». Улучив минутку, когда мы остались наедине, я задал Пиппо вопрос о мафии.

— Выдумки, — ответил он и вкусно затянулся сигарой, — может, в Палермо и есть, а у нас нет.

— Неужели и «пиццо» никто больше рэкетирам не выплачивает?

— Нет!

— Ну хорошо, а взятки чиновникам, санэпидемстанции...
 — Я не плачу: я деловой человек и не привык разбрасываться деньгами, — широко улыбнулся владелец «Винного пресса».

Больше глупых вопросов я деловому человеку не задавал.

Поиски следов мафии мы продолжили по совету Пиппо в Палермо. «Если уж о коза ностра нам откровенно не расскажет сестра погибшего прокурора Фальконе, Мария Фальконе, то больше обращаться не к кому», — думал я, пока мы шли к ней на встречу. Шли мимо памятника жертвам мафии, установленного рядом со штаб-квартирой карабинеров. В соседнем здании расположился Институт по изучению поведения глухонемых. «Интересно, там пытаются раскрыть природу омерты?»

После смерти брата Мария Фальконе создала Фонд его памяти. Судья Джованни Фальконе вошел в историю тем, что ударил по самому больному месту мафии — денежным потокам, прежде всего по отмыванию денег, полученных от наркоторговли. Сам выходец из Корлеоне, он сумел убедить многих свидетелей-земляков нарушить омерту. Фальконе усадил на скамью подсудимых с полтысячи мафиози, но и он, и его преемник и друг Борселлино были убиты в 1992-м, когда стали копать под связанных с мафией римских министров.

«Но даже смерть моего брата послужила его делу. Похороны Джованни стали переломным моментом в психологической борьбе с коза ностра. Люди, которые раньше считали, что мафия при всей своей одиозности все же поддерживает порядок там, где бессильно государство, стали считать ее злом, — голос Марии Фальконе гремел, как у настоящего трибуна, привыкшего обращаться к тысячам людей. — Ведь мафия — это не только особая форма внегосударственной исполнительной власти или власти экономической. Самое опасное в ней то, что ей свойственен особый менталитет. Мафия навязала сицилийцам искаженное представление о семье, дружбе, уважении к старшим».

В католическом соборе Монреаля арабские стрельчатые арки опираются на античные колонны, и над всем царит византийский Христос Вседержитель

Мария Фальконе сконцентрировала свои усилия на развенчивании мафиозной романтики среди молодежи. Она выступает в университетах и школах, собирает сторонников во всем мире. Ее фонд издает книги о коза ностра, прежде всего самого Джованни Фальконе, одну из которых (на русском языке) она подарила и нам. На вопрос, насколько сильна мафия сегодня, Фальконе ответила, что на Сицилии она все еще жива, хотя и потеряла ту власть, которой обладала еще в 1990-е годы. «Самая опасная преступная организация сейчас не здесь, а в Калабрии — «Ндрангета» (искаженное греческое andreia kai agathiau — «мужественность и доблесть»). Как только ослабевает одна группировка, ее место тут же занимает другая. Так что расслабляться нельзя никому. В том числе и вам, русским. Еще Джованни предупреждал, что на мировую сцену вышли преступники и из России. Но все же со всеми другими легче бороться, чем с коза ностра: они не растлевают душу народа».

В том, что мафия жива, а омерта не пустой звук, мы убедились в тот же день. Наконец, с третьего захода удалось попасть в ораторию Сан Лоренцо при церкви Сан Франческо д'Ассизи, где в 1969 году коза ностра, мстя за провал одной из своих операций с краденым искусством, похитила картину Караваджо. Еще при прежних попытках зайти в ораторию мы заметили, что на площади, куда выходит церковь, постоянно дежурят карабинеры с автоматами.

— Неужели стоят с 1969 года, чтобы не украли остальное? — спросил я священника.

— Нет, — грустно ответил падре, — охраняют соседнюю кондитерскую, владелец которой нарушил омерту.

В кондитерской «Антика Фокаччериа» — ни души, хотя в соседнем кафе яблоку негде упасть. Испуганные продавцы вжали головы в плечи, стоило мне полезть в сумку за фотоаппаратом. Подошел карабинер и сурово попросил здесь не снимать. На мои вопросы ни он, ни продавцы не ответили ни слова.

Столкновение с «мафиозной прозой жизни» стало последним впечатлением от Палермо перед нашей поездкой на противоположный конец острова. Хорошо, что перед тем как вырулить на автостраду, ведущую на восток, мы заскочили в городок Монреаль, ставший сейчас практически пригородом столицы. Тамошний собор вернул праздничное настроение, которым в основном радует Сицилия. Оказалось, что с византийским искусством острову повезло ничуть не меньше, чем с античными храмами: монреальские мозаики — это лучшее, что осталось на земле от искусства художников, создававших свои творения из кусочков разноцветного стекла — смальты. Такой сохранности, такого единства ансамбля и такой изумительной зрелости мастерства не встретишь ни в Константинополе, ни в Венеции, ни в Киеве. Всем этим мы обязаны норманнскому королю Сицилии Вильгельму II, пригласившему сюда мастеров из Царьграда.

Флэшбэк 5. Дерзость

Это блистательное рыцарское приключение началось в 1045 году, когда дружина всего в три десятка воинов отплыла от берегов Северной Франции искать счастья на юге Италии. Однако вел ее неукротимый гигант Робер Гвискар, один стоивший целой армии. Этому потомку викингов стало тесно в захваченной его предками Нормандии, и он решил завоевать славу и земли в Средиземноморье. Гвискар обладал не только легендарными силой и отвагой, но и мудростью великого человека. Громя войска папы римского, византийского и германского императоров, этот шестой сын захудалого барона превратился вскоре в герцога Апулии, Калабрии и Сицилии. Именно возвращение под власть креста Сицилии, отбитой им у арабов, сделало Робера Гвискара, некогда преданного анафеме «за разбой» и римским папой, и константинопольским патриархом, героем всего христианского мира. В 1130 году племянник великого воина Рожер II получил от папы уже королевский титул. При его внуке Вильгельме II Королевство Сицилия включало не только юг Италии и остров, но и современный Тунис. Норманны правили, проявляя веротерпимость и взяв все лучшее от западных католиков, православных византийцев и арабов-мусульман.

Собор в Монреале и мыслился королем Вильгельмом как символ этого синтеза культур. Именно потому в католическом храме мы видим византийские мозаики и стрельчатые арабские арки. Но даже этого норманну показалось мало. Подчеркнув свои амбиции на возрождение Римской империи, король украсил собор еще и великолепными античными колоннами.

Через полтора часа, когда о море остались одни воспоминания, мы добрались до самого высокогорного «райцентра» острова. Энну называют «балконом Сицилии», и, стоя там, наверху башни норманнской крепости, понимаешь почему. Цепи голубых гор, отливающих изумрудом весенней зелени, тают на горизонте в синеве неба. На величественной скале напротив Энны виднеется последний оплот арабов — город-крепость Калашибетта.

Арабо-норманнское противостояние остается позади, а наше погружение в историю продолжается. Проскочив живописный издали, а вблизи грязноватый городок Пьяцца-Армерина, оказываемся на древнеримской вилле Романо дель Казале. Обстоятельства ее находки заставляют вспомнить фильмы об Индиане Джонсе. Еще в XVIII веке при распашке уютной долины в пяти километрах от Пьяцца-Армерины крестьяне обнаружили золотые монеты. Нумизматы определили, что они относятся к III веку, и несколько поколений археологов пытались понять, как они оказались в таком захолустье.

Римские напольные мозаики на вилле Романо дель Казале в Пьяцца-Армерине — уникальное «окно» в Древний мир. Сцена охоты датируется III веком

Удача улыбнулась инженеру Луиджи Паппалардо. В 1881 году он наткнулся на часть великолепной напольной мозаики. Стало ясно, что под землей скрывается дом римских времен. Но затем на полвека работы в Пьяцца-Армерине прервались. Только в 1930-е годы Муссолини, стремясь всюду отыскать следы римского величия, организовал настоящие раскопки. Было вскрыто 3500 квадратных метров потрясающих по своей красоте и сохранности мозаик III—V веков.

Стоит ли удивляться, что Сицилии опять повезло и ничего подобного в мире нет?

Мозаики украшали полы грандиозной по своим размерам и богатству римской виллы. После нашествия готов и вандалов она была заброшена, а потом вообще погребена под горным оползнем.

Ученые провозгласили владельцем виллы соправителя Диоклетиана императора Максимиана, и она получила пышное наименование Императорской. Но последние находки указывают на то, что, скорее всего, хозяином был крупнейший «продюсер» древнеримского «шоубизнеса» Валерий Популоний. Он устраивал гладиаторские бои и звериные травли по заказу императора Константина. Не случайно сцены в цирке, а также ловли зверей встречаются чаще всего. Но хватает и других сюжетов — недаром вилла Казале считается самым богатым «справочником» по древнеримскому быту. Муссолини, например, был вне себя от радости, когда обнаружилось, что одежду легионеров украшали знаки свастики. А вот на римских дам в бикини тогда никто не обратил внимания. Только после того как подобный купальник был заново изобретен французскими модельерами в 1940-е годы, «танцовщицы в бикини из Казале» стали популярны. Журнал «Тайм» даже украсил их изображением свою обложку.

Уже в 1960-е годы над мозаиками возвели стеклянную крышу и перекинули металлические мостки, по которым может гулять публика. Две сцены заинтересовали нас особо: «Битва богов с гигантами» и «Одиссей и Полифем». И не потому что у циклопа Полифема не один глаз, а почему-то два нормальных и еще один во лбу. Заинтересовали — потому что напомнили о вулкане Этна, куда мы собирались на следующий день. Греки верили, что Афина придавила этой горой самого сильного из гигантов — Энкелада. Когда он пытается вылезти наружу, начинается извержение. А согласно Гомеру и Вергилию, именно на склонах Этны находились пещеры циклопов, в одной из которых Одиссей ослепил Полифема.

И вот мы у самого большого вулкана Европы. Чем дальше от последнего жилья в местечке Николози, тем сильнее ощущение, что ты попал в пространство древнего мифа. Пышная зелень остается внизу, и редкие поначалу языки остывшей лавы вскоре уже видны повсюду. Такой была Земля, когда родился наш мир, такой, возможно, она будет, когда он умрет. На высоте 1900 метров садимся в подъемник, и из кабинки открывается вид на кратеры прежних извержений. Этна каждый раз изливает свою лаву из нового отверстия в земной тверди.

На отметке 2550 метров пересаживаемся в автобусы-внедорожники и по черной пустыне из вулканической пыли, где местами лежит снег, катим вверх почти до 3000. Дальше нас пешком ведет гид Луиджи. Первое, что он говорит: если начнется извержение, то убежать успеем — у нас будет минимум 20 минут. За горой все время следят специалисты, а главное — новую попытку титана Энкелада выбраться наружу выдаст цвет дыма. Обычно сероватый, он сначала становится молочно-белым, затем красным и, наконец, синим. Потом начинается извержение. При нас все было тихо. Этна мирно курилась сероватым дымком, мы цепочкой шли по склону и любовались сногсшибательными видами лежащей внизу Катании. Было даже видно материковую Италию за зеленой гладью Мессинского пролива. Внешне разочарованные, но втайне обрадованные спокойствием вулкана, мы спустились вниз, а рванула Этна на следующий день — 10 мая. Луиджи не обманул — жертв не было. Извержения мы не видели, поскольку были уже в Сиракузах, но слышали — взрыв прогремел мощный.

Кинопутешествие

Во время извержения мы сидели в греческом театре под открытым небом в Сиракузах и смотрели трагедию Эсхила «Агамемнон». Несмотря на то что и театру, и трагедии два с половиной тысячелетия, древностью на сцене и не пахло. Музыканты играли на аккордеонах, актеры ходили с микрофонами и безо всяких масок и котурнов, а хористы вообще демонстративно курили, пуская дым колечками. Весь этот модернизм понятен: труппа и режиссер самовыражаются, им хочется показать, что театр в Сиракузах — дело живое, а не туристический аттракцион. Но Эсхил, который, кстати, умер не в родных Афинах, а во время «гастролей» на Сицилии, вряд ли бы был в восторге. Это все равно как если бы в Большом театре князь Игорь пел под балалайки, а половцы отбивали чечетку. Доконали нас кепки, которые поголовно носили все мужчины на сцене. Я не удержался и спросил соседей, что это значит. «Коппола — символ мафии». При чем здесь режиссер «Крестного отца» Фрэнсис Коппола, мы с первого раза не поняли. «Копполой по-сицилийски называется традиционная крестьянская кепка, которая стала символом сельских мафиози. Трагедия Эсхила прочитывается сквозь призму проблемы мафии», — пояснили нам.

Осознав всю глубину и многогранность связей италоамериканца Копполы с темой мафии, мы покинули гостеприимную, но уж слишком «зализанную» и забитую туристами родину Архимеда — Сиракузы. Последним из наших мини-путешествий на Сицилии стало кинопутешествие в мир «Крестного отца».

Все основные сицилийские сцены из фильма, за исключением концовки «Крестного отца — 3», разворачивающейся в палермском Театре Массимо, Коппола снимал на востоке острова, в районе города-курорта Таормины. В самой Таормине можно сделать только рекламный туристский ролик про бесконечные гостиницы и орды отдыхающих.

Кепку-копполу носят многие сицилийцы, а вовсе не только мафиози (которых еще иногда называют «копполами набекрень» — считается, что они носят традиционный головной убор с вызывающим видом)

Образ родины дона Корлеоне режиссер создавал в горных деревушках, лежащих в глубине от побережья. Например, в эпизоде, где телохранитель говорит Майклу (Аль Пачино): «Микеле, вот Корлеоне», — и нам показывают живописные домишки и церковь, прилепившиеся на вершине горы, — снялась деревня Мотта-Камастра. Кстати, у всех участников этой сцены на головах кепки-копполы.

Но большинство из тех эпизодов, где дело якобы происходит в Корлеоне, были разыграны в деревне Савока. Это до сих пор, несмотря на появление уродливых современных домов, настоящее сицилийское горное гнездо. Припарковав машину у легендарного бара Вителли, где Майкл просил у отца своей ненаглядной Апполонии ее руки и сердца, испытываешь странное чувство. Вроде как надо бы снисходительно улыбнуться, услышав льющуюся из динамиков мелодию из «Крестного отца» и увидев англичанок, фотографирующихся у входа. Но вот ты садишься точно там, где сидел Аль Пачино, старуха Мария, которая хозяйничает тут полвека, приносит тебе кофе — и восторг личной причастности к кинолегенде начинает проникать в душу. То же чувство охватывает и в местной церкви Санта Лючия, где венчались Майкл и Апполония. Советую побывать и в церкви Богоматери в соседней деревне Форца-д’Агро: это с ее ступеней убийцы-мафиози кричат жителям, чтобы они выдали маленького Вито.

Но самое легендарное место съемок «Крестного отца» на Сицилии — это вилла Кастелло деи Скьяви на окраине городка Фьюмифреддо, километрах в пятидесяти от Таормины. Это райское место, окруженное апельсиновыми садами, принадлежит Франко Платанья. Начинался наш визит туда не очень удачно: из-за глухого забора раздался ожесточенный лай собак. Но едва хозяин узнал, что мы русские журналисты, перед нами распахнулись все двери. Приговаривая: «Все для матушки России», он повел нас по своим владениям, которые «играют» во всех трех «Крестных отцах» роль усадьбы сицилийского друга семьи Корлеоне дона Томмазино. Здесь скрывался после бегства из Нью-Йорка Майкл (Аль Пачино), здесь раздавал подарки родственникам молодой дон Корлеоне (Роберт де Ниро), здесь совещался со стариком доном Томмазино Винсент (Энди Гарсиа).

Мы стоим у старинных ворот, где взорвался автомобиль с Апполонией: «Вот так же, как вам, я показывал свою виллу в первый раз Копполе, и он сделал мне предложение, от которого я не смог отказаться», — смеется Франко. Предложение это озолотило хозяина: провести пару дней в Кастелло деи Скьяви стало модным у богатых любителей кино. С некоторых пор еще и крупные корпорации облюбовали это место для переговоров а-ля мафия. Уже внутри дома, с его неповторимой атмосферой настоящего сицилийского кланового гнезда, мы узнали причину любви хозяина к русским. За неделю до нашего приезда газпромовские начальники пригласили сюда «посекретничать» людей из «Рургаза». Апофеозом нашего визита стал момент, когда Франко поставил стул на то место во дворе, где умирает Майкл, и я картинно упал с него, разыгрывая финальную сцену из «Крестного отца».

Улетали мы с Сицилии из Катаньи, и все пассажиры прилипли к иллюминаторам, провожая глазами гигантский треугольник острова с громадой Этны. Недаром греки называли его Триникрия — «треугольник» — и изображали в виде головы с тремя ногами. С каждой из сторон Сицилию омывает свое море: Ионическое, Тирренское и Средиземное. Погода была идеальной, и видимость, как говорят летчики, — «миллион на миллион». Иначе при расставании с этим островом и быть не могло.

Источник

Компания "Арт Колор Групп" предлагает Вам услуги по прямой полноцветной печати на ПВХ с высоким разрешением, кроме того Вы сможете заказать у нас любой вид полиграфии, печать на коже, изготовление и размещение наружной рекламы, а так же демонтаж рекламных площадей любой сложности.