Вар, верни легионы!

Две тысячи лет назад римская держава приближалась к зениту своего могущества. Ее полководцы шли от победы к победе. Казалось, еще немного — и Германия вслед за другими соседями Вечного города склонится перед его мощью. Однако битва в Тевтобургской долине все изменила: германские племена сумели отстоять свою свободу, а триумфальное шествие римских

Осенью 9 года н. э. (762-го от основания Рима) столица Октавиана Августа жила радостным предвкушением триумфа. Прочно обосновавшись на Рейне, римские войска захватывали внутренние германские земли. После блестящих кампаний, проведенных пасынками императора Тиберием и Друзом, большинство варварских племен к западу от Эльбы признали над собой власть Рима. Сопротивлялись лишь свевы вождя Маробода.
Казалось, что окончательный успех уже близок, и вдруг, словно гром среди ясного неба, по столице разнеслись мрачные вести: Публий Квинтилий Вар, наместник Германии, окружен и разгромлен на лесной дороге восставшими варварами. В битве полегли три легиона тяжелой пехоты, вся кавалерия и шесть когорт местных вспомогательных войск — на бумаге около 22 500 человек, а на деле разве что немногим меньше. Три орла (значки, заменявшие знамена) попали в руки врагов. И самое ужасное: удар исподтишка вероломно нанесли ближайшие союзники империи — херуски во главе с римским гражданином, вождем Арминием. А лояльность к Риму по иронии судьбы проявили строптивые свевы. Когда победитель прислал Марободу отрезанную голову наместника, чтобы побудить его присоединиться к восстанию, тот отправил страшный дар Августу, чтобы Вар нашел покой в фамильном склепе Квинтилиев.
Таких серьезных поражений римляне не знали последние 60 лет, с тех пор как парфяне при Каррах в далеких краях за Евфратом уничтожили экспедиционный корпус Марка Лициния Красса. А за 36 лет единоличного правления Августа Рим и вовсе привык к одним лишь победам, покоряя новые земли — Египет, северо-запад Испании, Аквитанию, Альпы, Далмацию, Среднее Подунавье и вот, наконец, Германию. В полной победе римлян над соседями никто теперь не сомневался. Вергилий уже вложил в уста Юпитера обещание потомкам Энея: «Могуществу их не кладу ни предела, ни срока».
Потрясение было огромным. Август, выслушав вестника, разодрал на себе тогу и стал биться головой о притолоку двери, восклицая: «Квинтилий Вар, верни мне мои легионы!» До конца дней своих он облачался в траур в годовщину поражения. Иностранные послы были отосланы из Рима, а германские телохранители императора отправлены служить на удаленных островах (впрочем, как это обычно бывает в подобных случаях, не прошло и пяти лет, как они вернулись в императорский дворец). Тиберию, только что подавившему бунт в Паннонии и готовившемуся праздновать триумф, пришлось вместо этого поспешить на Рейн — защищать границу от воспрянувших духом варваров. Туда же отправился и Германик, племянник Тиберия, получивший имя в честь побед своего отца Друза над германцами.
Как же это могло случиться? Почему высокопрофессиональная римская армия, привыкшая к победам над варварами, потерпела столь сокрушительное поражение?

В начале нашей эры германские племена занимали обширные территории к северу и востоку от земель, попавших под влияние Вечного города. После того как галлы покорились Цезарю и его наследникам, казалось, что пришел черед германцев, а междуречье Рейна и Эльбы станет новой римской провинцией. Однако Тевтобургская битва все изменила. Выйдя из летнего лагеря около Миндена, римская армия должна была направиться на зимние квартиры в Кастра Ветере, но по совету Арминия пошла обходным путем, который ее и привел к холму Калькризе. Благодаря произошедшему здесь сражению германцы сохранили свою независимость. Интересно, что битва при Идиставизо, в которой Германик, желавший реванша, разгромил войска Арминия, состоялась неподалеку от Тевтобургской долины. Но никакие победы не могли возместить ущерб от Тевтобургской битвы. Провинция под названием Германия в самом деле была создана, но лишь на левом берегу Рейна (именно римляне заложили такие города, как Кёльн, Трир и Майнц). Германцы, жившие к востоку от великой реки, сумели сохранить свою независимость. Впоследствии эти люди, переселившись на юг и запад, сыграют решающую роль в разгроме Западной Римской империи и завладеют ее наследством.

Наместник Германии

Публий Квинтилий Вар стал в глазах римлян главным виновником поражения, этаким образцом бездарного и продажного чиновника, чуть ли не простолюдина, волею судеб оказавшегося наместником Германии. На самом деле он занял высокий пост по воле императора, который имел основания для такого решения. Вар происходил из знатного рода и состоял в близком родстве и с Августом, и с его наследником Тиберием. Он рано вошел в состав сената и уже в 27 лет ездил вместе с императором на восток — участвовать в переговорах с парфянами. А 13 год до н. э. он встретил консулом, то есть номинально одним из двух главных людей в Риме. В 6—4 годах до н. э. Вар был наместником Сирии, и если и расхищал местную казну, как, впрочем, и многие его предшественники, то управлял весьма эффективно. Он сумел удержать порядок в зависимой от Рима Иудее после смерти Ирода Великого, оставившего многочисленное и спорящее друг с другом потомство. Когда же по вине другого римского чиновника в этом царстве разгорелось восстание, Вар, решительный и в то же время гибкий политик, сумел подавить его с минимальными потерями. В общем, Октавиан имел основания думать, что и в Германии его давний выдвиженец справится с местным недовольством. Видимо, главной ошибкой Вара было то, что он слишком доверился Арминию. Впоследствии тесть Арминия, Сегест, рассказывал, что в середине лета 9 года н. э. он являлся с доносом на зятя, но наместник его не послушал. Впрочем, даже если Сегест не приврал постфактум, пользуясь тем, что Вар уже не мог его опровергнуть, недоверие наместника легко понять. Как и всякий чиновник в покоренной стране, он привык, что местные вожди чернят и подставляют друг друга, чтобы отделаться от конкурентов. Точно так же и в Сирии к нему постоянно являлись претенденты на иудейский престол с поклепами друг на друга. В римской административной традиции считалось правильным держаться равнодушно к таким дрязгам. К несчастью для Квинтилия Вара, на этот раз к доносу стоило прислушаться.

Поражение Вара. Гравюра Иоганна Михаэля Меттенляйтера (1765-1853). Фото: AKG/EAST NEWS

Иллюзия мира

Официальная точка зрения быстро свела все к личным качествам полководцев: бездарный и продажный Вар не мог не уступить коварному и талантливому Арминию. Наместника обвиняли в том, что он слишком доверял германцам: как писал римский историк Гай Веллей Патеркул, «он вообразил людьми тех, кто не имел с людьми ничего общего, кроме голоса и облика». Говорили, что он спокойно выслушивал судебные тяжбы, словно находился в мирной провинции, и не понимал, что варвары просто успокаивают его бдительность, задерживают подольше в глуши своих лесов.
Конечно, теперь было выгодно заявлять, что Германию еще не успели как следует покорить и замирить. Что, мол, за Рейном новая власть воздвигла маленькие военные аванпосты, и только глупец вроде Вара мог спокойно сидеть там, занимаясь повседневными делами. Но новейшие открытия показывают: дела обстояли совсем не так.
В 1993 году Германский археологический институт впервые начал раскопки близ деревни Вальдгирмес под городом Вецларом в федеральной земле Гессен, где незадолго до того было случайно обнаружено несколько предметов римской эпохи. Работы там продолжаются и поныне, но научную сенсацию они уже несомненно породили. Ученые обнаружили: тут располагался не полевой легионный лагерь, не жалкий лесной форт, а большой римский город. Центр занят форумом, от него расходятся по сторонам света под прямыми углами классические магистрали — кардо и декуманус — все как в бесчисленных латинских колониях от Атлантики до Леванта. На форуме, очевидно, возвышалась конная статуя Августа из позолоченной бронзы — было обнаружено около 200 ее обломков, а с северной его стороны стояла каменная базилика, где, судя по всему, заседали муниципальный совет и суд. Кроме того, к нынешнему моменту локализованы и расчищены два десятка больших частных домов. Их обитатели пользовались керамикой из Италии, а некоторые даже выкладывали полы дорогой мозаикой. В общем, город явно строился с расчетом на долгую мирную жизнь и торговлю. Поселенцы, как, очевидно, и губернатор, считали, что большие войны закончились и римская власть в Германии утвердилась надолго. Восстание Арминия разразилось внезапно для всех.

Вождь херусков

Будущий победитель Вара в течение долгого времени был верным слугой римлян. Сын Сигимера, правителя одного из сильнейших германских народов — херусков, он унаследовал власть над ними в 7 году н. э. К 25 годам он успел отличиться на римской службе и получить не только гражданство, но и почетный статус всадника. Веллей Патеркул, который одно время служил вместе с этим юношей, вспоминает его как офицера усердного, физически сильного, как бык, а также с «необычайной для варвара быстротой соображения». Даже имя молодой вождь получил от новых хозяев, хотя его точное происхождение и неизвестно. Есть версия, что в 1 году н. э. Арминий сопровождал внука Августа в походе в Армению, и новое прозвание получил за успешные действия там. Почему и как вождь херусков решил изменить Риму — остается неизвестным. Причинами могло быть как нежелание подчиняться римским методам управления, так и внутриполитическая борьба в самом Риме (внук Августа, с которым путешествовал Арминий, был конкурентом Тиберия в борьбе за наследство). Как бы то ни было, большинство родных Арминия остались верны империи даже после его восстания, а родство с мятежником не повредило им в глазах Рима. Брат Арминия, Флав, на службе «сената и народа Рима» потерял глаз, а тесть, Сегест, служил главным жрецом при алтаре Божественного Августа в Колонии Агриппине (Кёльне). Вокруг этого культа римляне желали сплотить всю покоренную провинцию Германию, и они не ошиблись. Италик, племянник Арминия, вырос в Вечном городе и спустя много лет с подачи императора Клавдия боролся за верховную власть над херусками. Сам же Арминий после своего триумфа провел еще 10 лет во внутригерманских усобицах и погиб в 19 году н. э., сражаясь против вождя свевов Маробода. Он стал легендой в своем народе. Спустя 100 лет Тацит напишет, что «и доныне о нем поют у варварских племен».

По болотам и по взгорьям

К началу осени в долину реки Везер, где стоял лагерем наместник, пришли тревожные известия. На северо-западе восстал один из признавших ранее римскую власть народов (по-видимому, это были ангриварии). И Вар — весьма возможно, что по лукавому совету Арминия, которому он всецело доверял, — решил возвращаться на зимние квартиры не по проверенной военной дороге, а сделав крюк для подавления мятежа. Наверняка это предприятие не казалось римским командирам особенно опасным — идти предстояло по землям верных херусков…
Так три легиона двинулись в ловушку, которой стала Тевтобургская долина близ холма Калькризе. Владеющий римской тактикой Арминий умело выбрал место для засады. Холм Калькризе возвышается на 157 метров, и даже в наши дни — хотя деревьев на нем гораздо меньше — подняться на его северную сторону не так просто. А уж сделать это, сохраняя сомкнутый строй, вовсе невозможно. Дальше к северу начинаются топи. Ширина прохода между ними и хребтом — только 220 метров.

Слева — денарий с изображениями Цезаря Августа, найденный на месте битвы. Справа — денарий со штампом VAR — такими монетами выплачивалось жалованье. Фото: AKG/EAST NEWS BILDERBERG/PHOTAS

Римляне не опасались нападения, поэтому колонны следовали не в боевом порядке, а разведка не высылалась. Более того, шли зимовать, и рядом с обозом двигались слуги полководца, толпы женщин и детей. В довершение всего, как раз когда римляне подошли к Калькризской гряде, пошел проливной дождь и поднялся ветер, ломавший верхушки деревьев. Дорогу развезло, для повозок пришлось делать гати, и 20 000 солдат растянулись на многие километры извилистой тропы. В этот-то момент люди Арминия и обрушились на них. Германцы, естественно, прекрасно ориентировались в своей местности и, даже не будучи слишком многочисленными, без труда обеспечивали себе численный перевес в точках столкновения с римлянами. К тому же херуски имели возможность, оставаясь неуязвимыми, метать легкие копья из густых зарослей, а их противники никак не могли обрести свое главное боевое преимущество — сомкнуть грозный пехотный строй: их резали и разили поодиночке, как оленей на охоте.
Только к вечеру легионерам кое-как удалось сосредоточиться и, несмотря на трудности ландшафта, даже возвести лагерь. Прекрасная выучка сделала свое дело. Каждый знал свою роль, каждый был привычен к «нештатным ситуациям», да и командующий, насколько можно судить, не потерял присутствия духа. Германцы же еще не настолько осмелели, чтобы идти на приступ полноценного вала, и первая ночь в осаде прошла относительно спокойно.
Наутро Вар все же решил двигаться дальше. Редкий военный историк не ругал его потом за это — больше римлянам ни разу не удастся укрепиться. Но ведь выбор был небогат: до места передислокации еще очень далеко, на войске «висит» множество лишних ртов, позиция прямо под склоном холма, на вершине которого враги, очень опасна. Продержаться до подхода подкреплений с Рейна было невозможно.
В общем, чтобы не тащить повозки по размокшей дороге, но и не отдавать их германцам, Квинтилий велел сжечь весь обоз и с рассветом выступил в путь налегке все по той же роковой дороге между холмами и болотом. По-видимому, его бойцы получили приказ идти без лишнего шума, насколько это возможно для большой армии. Археологи нашли на этом участке два скелета мулов, на которых, видимо, везли минимальные остатки багажа, так вот, колокольчики на их шеях были снабжены заглушками. Их обмотали тряпками, предварительно набив овсом, что, кстати, позволило палеоботаникам установить время сбора этого зерна и подтвердить: мулы погибли в сентябре.
Еще два дня римлянам удавалось медленно продвигаться вперед, хотя дорога еще больше сужалась, холмы слева вырастали все выше, а вековые деревья мешали боевому порядку. К Арминию между тем стекались все новые люди, поверившие в скорую славу и добычу. Наконец на четвертый день после первой атаки легионы наткнулись на непреодолимую преграду.
Арминий, воспользовавшись уроками римской тактики, закрыл дорогу мощными валами. Бойцы Вара попытались взять их приступом, но когда атака захлебнулась, стало ясно, что это конец. Войско распалось: кто-то бежал лесом, где становился легкой добычей противника, кто-то — назад по дороге, кто-то (немногие) сдавался в плен, а наместник Германии со штабом и «свитой» покончил с собой, чтобы не опозорить себя капитуляцией перед варварами. Между прочим, просивших пощады тоже не пощадили — казнили всех поголовно. Тело же Публия Квинтилия Вара иссекли мечами, а потом отрубили ему голову и, как уже говорилось, отослали свеву Марободу. Все трупы тщательно обобрали — кроме отдельных мелких предметов, ученым ХХ века осталось только то, что не имело особой ценности в I веке — снаряды для пращей, сломанные наконечники копий, отвалившиеся маски шлемов.

Лес около горы Калькризе, неподалеку от места битвы. Фото: BILDERBERG/PHOTAS

В поисках Тевтобургского Леса

Тацит называет место, где Вар и его легионеры попали в засаду, — Teutoburgiensis saltus. Веками это выражение переводилось как «Тевтобургский лес», и даже сейчас отказываться от него в статье, обращенной к широкому читателю, было бы неуместным педантизмом. В одном из мест, где пытались найти поле битвы Вара с Арминием, на картах современной Германии можно даже найти горную гряду Тевтобургский Лес (до XIX века известную как Лес Оснинг), которая тянется на юг от Оснабрюка к истокам реки Эмс. Однако латинское слово saltus точнее переводится как «проход», «лесная долина», что прекрасно соответствует топографии окрестностей Калькризе. В древности же никакого Тевтобургского леса не существовало. И это стало ясно опять-таки благодаря успешным раскопкам конца ХХ века. К этому времени умозрительные споры о точном месте битвы не стихали уже 200 лет, и надежда что-то выяснить почти улетучилась. В 1986 году престарелый сэр Рональд Сайм, оксфордский профессор и крупнейший в мире авторитет по римской военной истории, в своей новой книге об эпохе Августа прямо призвал коллег наконец «оставить в покое» неразрешимый вопрос. Думали, что так и произойдет, но словно в насмешку над стариком всего несколько месяцев спустя место боя обнаружил археолог-любитель. Звали его Тони Кланн и был он майором медицинской службы британских оккупационных войск в Западной Германии. Кланн с юности носился с идеей, что войска Вара погибли в лесистых краях к северу от Оснабрюка и проводил все свободное время в странствиях с металлоискателем. Однажды, отправившись к высокому холму Калькризе в окрестностях города Брамше, британец выкопал на его склоне несколько монет-денариев. Следующий год принес лучший улов: свинцовые «пули» для пращей римского времени и еще один денарий, но с важнейшим штампом VAR на реверсе — такими деньгами с именем наместника выдавали жалованье римским солдатам в Германии. Стало ясно, что энтузиаст, скорее всего, напал на верный след. В сентябре 1989 года Оснабрюкский музей в местах его находок начал полномасштабные раскопки, которые в сочетании со свидетельствами древних авторов теперь позволяют в основных чертах восстановить ход сражения. Были найдены и братские могилы воинов Вара, и валы, которыми германцы преградили им путь, и многочисленные мелкие предметы, выроненные в ходе сражения и так и не подобранные мародерами. Результаты этих раскопок с 21 июня 2002 года выставлены в Музее Калькризе (Веннерштрассе, 69, Брамше), созданном на выделенные Евросоюзом 14 миллионов евро. С 7 января 2009 года в нем наконец открылась постоянная экспозиция.

В зеркале столетий

Как и поражение при Каррах, остановившее римскую экспансию на востоке по линии реки Евфрат, разгром войск Вара сыграл роковую роль в римской истории. Продвижение римской власти все дальше вглубь Центральной Европы было навсегда остановлено. Никогда больше римляне всерьез не пытались подчинить себе германские племена между Рейном и Эльбой. Замена трем погибшим легионам была набрана лишь спустя многие десятилетия. Не зря всякая книга о «самых знаменитых битвах истории», начиная еще с «Пятнадцати решающих битв мировой истории» Эдварда Шеперда Кризи (1852), включает в себя рассказ о Тевтобургском сражении.
Еще семь лет римские войска под командованием сначала Тиберия, а потом его племянника Германика совершали походы на правый берег Рейна, чтобы отомстить за поражение Вара. Наконец в 15 году н. э. останки воинов Вара были найдены людьми Германика и с возможными в походных условиях почестями погребены в пяти больших братских могилах, найденных в наши дни. Практически все тела принадлежат мужчинам в возрасте примерно от 20 до 40 лет, достаточно здоровым при жизни, судя по зубам и костям, и состояние скелетов позволяет подтвердить, что вначале они несколько лет лежали непогребенными. На некоторых черепах есть травмы от мечей и палиц, но, впрочем, на немногих. Как и писали древние авторы, германцы были вооружены в основном легкими копьями, которые метали из-за деревьев или использовали в ближнем бою. Мечей у них было немного, в основном их носили вожди и особо отмеченные за доблесть дружинники.
Арминий был разбит Германиком в нескольких сражениях (помните битву при Идиставизо, где был окружен германцами булгаковский центурион Марк Крысобой?), не сломивших, впрочем, его силы, а два из трех легионных орлов Вара были отбиты у германцев. Но как только это случилось и стало возможным говорить, что тевтобургский разгром отомщен, Тиберий, сменивший к тому времени Августа на римском престоле, отозвал Германика на римский берег Рейна, не дожидаясь даже, пока будет обнаружен третий легионный орел. В этом Тиберий следовал политическому завещанию, оставленному ему Августом: «не раздвигать границ империи». Последний из штандартов Вара был возвращен в Рим только дипломатами императора Клавдия несколько десятилетий спустя. С завоеваниями было покончено. Германик же, справив 26 мая 17 года н. э. триумф над непобежденной Германией, был отослан на восток, где спустя два года умер при загадочных обстоятельствах. И хотя сам Арминий в том же году погиб в сражении с Марободом, у которого он попытался отнять власть над свевами, результаты его победы так никогда и не были пересмотрены.

Римская защитная маска, найденная на месте битвы. Фото: AKG/EAST NEWS

Эхо славы: рождение германского духа

В Средние века об Арминии нечасто вспоминали: сказители-скальды славили других героев викингского цикла, а античные рукописи на тысячелетие потеряли известность за пределами монастырей. Но в XV веке, когда гуманисты заинтересовались античными документами, они в числе прочего нашли рукопись тацитовой «Германии». Книга, где автор критиковал своих сограждан за развращенность нравов и ставил им в пример добродетельных бесхитростных варваров, стала, по словам историка Арнальдо Момильяно, «одной из самых опасных в истории мира». Написанная некогда в назидание римским властям, она превратилась в настольное сочинение для тех, кто хотел управлять миром из Германии — вначале для императоров Священной Римской империи, претендующих на особую роль в Италии, потом для лютеран и, в конце концов, для нацистов. В 1936-м стены зала в Нюрнберге, где проходил съезд НСДАП, были испещрены цитатами из Тацита.
Проследим развитие мифа: в эпоху немецкой Реформации яростный ее сторонник и ненавистник Рима, франконский рыцарь Ульрих фон Гуттен пишет текст под названием «Арминий, или Диалог, в коем любимейший сын отечества возносит отечеству хвалу». В нем один из авторов «Писем темных людей» как бы продолжает философическую «пьесу» греческого сатирика Лукиана, в которой полководцы древности обсуждают на том свете, кто же из них был величайшим. И вот, в тот момент, когда они уже почти пришли к соглашению, у Гуттена появляется Арминий и заявляет о своих правах, которые подтверждает явившийся кстати Тацит.
Написанный по-латыни «Диалог», правда, был доступен только образованным людям, но благодаря им слава нового героя быстро проникла в простой народ. Сам Лютер предположил, что Арминий — это римское искажение старинного готского имени Герман (вероятно, от Heer Mann — «муж из воинства»). Вскоре образ древнего херуска проник даже в религиозную протестантскую скульптуру — в городской церкви Миндена на Везере, как раз рядом с тем местом, где располагался последний летний лагерь Вара, его изобразили в числе «праведных язычников» (Цезаря, Сократа, Александра Македонского и прочих). Арминий превратился из исторической фигуры в символ — героя, который смог противостоять непобедимым римлянам.
С тех пор стихи, песни и трактаты посыпались как из рога изобилия. В XVII веке Даниэль Каспар фон Лоденштейн, «немецкий Сенека», пишет о нем роман «Великодушный полководец Арминий» — опус, не оконченный автором из-за смерти, занимает 3076 страниц! С 1676 по 1910 год в театрах ставится 75 опер на ту же тему, причем самую знаменитую пишет Гендель.
Ближе к концу XVIII века Фридрих Готлиб Клопшток, знаменитый поэт-националист, посвящает Арминию драматическую трилогию, которая имеет огромный успех. Именно Клопшток, кстати, «присвоил» полководцу персональный символ — дуб. Мощным образом Арминия, в свою очередь, вдохновились романтики начала XIX века. После наполеоновского нашествия на немецкие земли, которое с легкостью отождествлялось с римским, имя Арминия-Германа появилось на знаменах народного сопротивления. Когда в 1807-м, после разгрома пруссаков под Йеной, Иоганн Фихте, отец германского национализма выступил в оккупированном Берлине с «Обращениями к нации» — главным их героем стал именно Арминий. Лекции философа имели такой успех, что мифологический прием скоро переняли даже другие народы: французы стали гордиться своим Верцингеторигом, талантливым врагом Цезаря, а англичане — легендарной королевой Боудиккой, тоже восставшей против Рима. Последние, между прочим, пытались присвоить даже самого Арминия, объявив его своим предком, но из этого ничего не вышло, хотя по крови херуск Арминий был явно ближе англосаксам, чем немцам — потомкам восточногерманских народов.

Археологические раскопки на месте битвы в окрестностях Оснабрюке. Фото: BILDERBERG/PHOTAS

Кроме того, романтики поспешили связать нового героя со старыми, о которых рассказывалось в эпосах — от «Старшей Эдды» до «Песни о нибелунгах». Зигфрида стали ассоциировать, соответственно, с Германом. Кстати, с точки зрения гуманитарной науки теория эта хотя и очень натянута (например, один ученый доказывал, что Туснельда, жена херуска, — это ошибочное написание имени Кримхильды, Зигфридовой супруги), но не бессмысленна. Скажем, имена многих родственников Арминия заключали в себе корень Sieg («победа»), значит, его германское имя вполне могло быть таким же, как у главного героя «Песни о нибелунгах». Как бы там ни было, в тождество воителей верил, к примеру, Рихард Вагнер, сочиняя «Кольцо нибелунга», верили и все его слушатели…
При жизни Вагнера, в 1838 году, скульптор Эрнст фон Бандель начал на собственные средства возводить грандиозный памятник Арминию на вершине холма возле Детмольда, в дубовом лесу, который как раз тогда и окрестили Тевтобургским. Как мы знаем сейчас, сражение произошло в 75 километрах к северу от этого места. Монумент, от основания до крылатого шлема, возвышается примерно на 50 метров. Вождь простирает на запад, к Рейну, огромный меч, на котором написано: «Немецкое единство — моя сила. Моя сила — мощь Германии». Громоздкое сооружение было закончено лишь к 1875 году, когда Германия уже объединилась во Второй рейх, и проект Банделя стал столь популярен, что сам кайзер Вильгельм I приехал на открытие монумента.
В XX веке Гитлер еще до прихода к власти провозгласил Арминия «первым архитектором нашей свободы». В это же время (1922 год) по экранам триумфально прокатывается фильм «Герман». Единственную его копию, пережившую войну, найдут в 1992 году в трофейном фильмофонде Москвы. Сразу же после основания Третьего рейха один из официальных его художников, Вернер Пайнер (после Второй мировой забытый на родине и выполнявший заказы эфиопского негуса Хайле Селассие I), изображает Арминия на гобелене для рейхсканцелярии, а когда в июле 1937-го в Мюнхене проходила грандиозная выставка «расово правильного» арийского искусства, открывал ее парад ряженых в «херусских костюмах».
Так дело и продолжалось до самого 1945-го, а после разгрома Германии, естественно, начался обратный процесс. К образу Арминия стали относиться с большой опаской. Хотя у монумента в Детмольде по-прежнему собираются люди и лежат цветы, а фразеология некоторых туристических буклетов все еще дышит национальным чувством. Характерно, что, например, единственный кинофильм, снятый про Тевтобург после войны, — «Битва Германа» Христиана Декерта и Хартмута Кизеля (1996) — это пародия. А сугубо научный всплеск интереса к битве, вызванный 2000-летним юбилеем и находками под Калькризе, постарались увести в сторону от какой-либо идеологии.

Источник

Компания "Арт Колор Групп" предлагает Вам услуги по прямой полноцветной печати на ПВХ с высоким разрешением, кроме того Вы сможете заказать у нас любой вид полиграфии, печать на коже, изготовление и размещение наружной рекламы, а так же демонтаж рекламных площадей любой сложности.

Самый добрый змей

Отношения со змеями у человека как-то не сложились. Для большинства народов змея — символ всех наихудших черт: подлости и неблагодарности, коварства и холодной, беспощадной жестокости. И лишь в некоторых культурах змей считали богами или спутниками богов. Но даже там, где им поклонялись, селиться старались все-таки от них подальше. Во всяком случае, не пускать их в жилище: присутствие безногой рептилии в доме считалось недопустимым. Но нет правил без исключений. В ряде стран Европы таким исключением стала самая распространенная змея умеренного пояса — обыкновенный уж.

Зоосправка

Уж обыкновенный — Natrix natrix
Тип — хордовые
Класс — пресмыкающиеся
Отряд — чешуйчатые
Подотряд — змеи
Семейство — ужеобразные
Род — ужи

Средних размеров змея со стройным длинным телом. Небольшая продолговатая голова отчетливо отделена от шеи. Хвост в 3—5 раз короче тела. Длина обычно составляет 0,8—1 метр, но известны экземпляры длиной свыше 1,5 и даже до 2 метров. Самки заметно крупнее самцов. Окраска довольно изменчива: верхняя сторона тела темно-серая, оливковая, бурая или черная, часто с более темными пятнами, располагающимися в шахматном порядке. Нижняя сторона — грязно-белая или светло-серая, с темной продольной полосой посередине брюха, но у некоторых особей эта полоса занимает почти всю нижнюю сторону. Характерная черта — два симметричных пятна на задней части головы, на границе с шеей, обычно желтые или оранжевые, иногда грязнобелые. Изредка встречаются особи без пятен. Ареал ужей на севере включает южную Карелию и среднюю Швецию (где местами доходит до полярного круга), на западе — Пиренейский полуостров и Британские острова, на юге — северное побережье Африки (до Сахары), на востоке — Забайкалье и центральную Монголию. Зимняя спячка в средней полосе России с октября — ноября до марта — апреля. Брачный сезон — с апреля по май, откладка яиц — в июле — августе. Известны случаи осеннего спаривания (с откладкой яиц после зимовки). Половозрелости достигает на 3—4 году. Продолжительность жизни составляет 19—23 года. Хорошо переносит неволю, неприхотлив в содержании, легко приручается. Способен жить в антропогенных ландшафтах, городских лесопарках и даже непосредственно в населенных пунктах, однако сильно страдает от автотранспорта: ужи, выползающие на асфальт погреться, часто гибнут под колесами автомобиля. Поэтому в густонаселенной местности численность ужей быстро сокращается, но в целом вид находится вне опасности.

Территория, на которой можно встретить ужей, чрезвычайно широка. Они живут почти в любых ландшафтах: в лесах всех типов, на лугах, в речных поймах, на болотах, в степи, в горах, даже в садах и на городских пустырях. Единственное обязательное требование к их местообитанию — непересыхающий водоем, лучше всего стоячий или медленно текущий. Оставаясь по облику типично наземной змеей и не имея никаких специальных приспособлений для жизни в воде, уж связан с ней настолько, что это отразилось даже в его латинском названии: Natrix — «водяная змея» (буквально «пловчиха»). Ужи много и часто пьют, регулярно купаются. Они могут плыть далеко и долго, причем без видимой цели — только ради самого процесса, обычно вдоль берега водоема, не пытаясь ни вылезти на сушу, ни отплыть подальше. Описан случай, когда натуралист, следуя по берегу за плывшим ужом, насчитал 1800 шагов. Однако ужей замечали и посередине крупных озер, и даже в открытом море, иногда в десятках километров от ближайшего берега.

1. Ужонок может стать добычей самых разных хищников, в том числе таких, которые сами служат добычей для взрослых змей 2. Уж не показывает врагу живот. Увидеть окраску нижней стороны тела можно лишь при извлечении рептилии с зимовки или во время «мнимой смерти» — танатоза

По поверхности водоема уж передвигается характерным «змеиным» стилем: неподвижная шея вертикально торчит из воды, а тело и хвост волнообразно изгибаются в горизонтальной плоскости. Но он прекрасно плавает и под водой, там охотится, а иногда словно бы отдыхает, подолгу лежа на дне или намотавшись на подводную корягу.
В воде и около нее уж находит и свою основную добычу — лягушек и мелкую рыбу. Одно время его даже считали серьезным вредителем рыбных хозяйств, хотя это было явным преувеличением: при своих скромных аппетитах водолюбивая змея практически не влияет на численность рыбьей молоди. Кроме того, верткая рыбешка — не очень легкая добыча: как ни великолепно плавает уж, а за ней ему все-таки не угнаться. Он ждет момента, когда добыча окажется близко, и делает стремительный выпад.
Тактика охоты на лягушек другая: уж ловит их на суше, активно преследуя. Его движения во время охоты изящны и стремительны, но даже средних размеров лягушка легко могла бы уйти от змеи, сделав несколько больших скачков. Однако почему-то лягушки этого не делают и вообще словно бы недооценивают опасность ужа. Тот, как правило, легко настигает глупую жертву, и тут начинается самое трудное.
Дело в том, что у ужа нет никаких специальных приспособлений для умерщвления добычи. Любую пойманную дичь он просто глотает живьем. Но если с рыбой проблем не возникает — скользкая обтекаемая жертва отправляется прямиком в желудок, то проглотить лягушку бывает непросто, тем более что ужу не всегда удается ухватить ее с головы. Хотя его пасть и глотка, как и у многих змей, способны сильно растягиваться, огромная по размерам трапеза может растянуться на несколько часов. Впрочем, ужу спешить некуда: даже если лягушке удастся вырваться, он тут же схватит ее вновь. С другой стороны, после такого обеда уж в следующий раз проголодается самое раннее дней через пять. При необходимости же он может месяцами жить вообще без пищи. Один немецкий зоолог XIX века не кормил пойманного ужа больше 10 месяцев — с июня до апреля, причем все это время змея находилась в активном состоянии и не пыталась впасть в спячку. К концу рекордной голодовки уж заметно исхудал, но оставался вполне здоровым. Когда экспериментатор наконец сдался и покормил пленника, у того не возникло никаких проблем с пищеварением.

1. Ужи не прекращают регулярных купаний даже осенью, когда вода становится холодной, а солнце греет слабо и нечасто 2. Настигнуть и схватить лягушку для ужа обычно не представляет труда. Гораздо сложнее ему дается заглатывание пойманной жертвы

Лягушки и рыба — основной рацион этой змеи, но в принципе пищей ужу может послужить почти любое животное подходящего размера. В его меню регулярно входят тритоны, ящерицы и даже жабы. При случае он разнообразит свою диету выпавшим из гнезда птенцом или новорожденным детенышем водяной крысы. Ужата охотно ловят насекомых, особенно таких тихоходных, как гусеницы, или едят разных личинок. У многих европейских народов есть поверье, что ужи ухитряются доить домашних коров, присасываясь к вымени. Это, конечно, фантазия: лишенные мягких губ змеиные челюсти плохо приспособлены для сосания. Кроме того, ужи, как и вообще змеи, побаиваются копытных и, даже селясь в человеческих строениях, обходят стороной коровье стойло и овечий хлев. Однако в неволе многие ужи действительно пьют молоко, что вообще-то довольно удивительно. Даже большинство млекопитающих способно усваивать этот продукт только в детстве: в ходе взросления у них прекращается синтез фермента, расщепляющего молочный сахар — лактозу. У рептилий же такого фермента не должно быть в принципе. Однако ужам, судя по всему, употребление молока не доставляет никаких неприятностей. А вот растительную пищу они, конечно, не едят, пренебрегают и мертвечиной.
Умеренный едок и ловкий охотник, уж тратит немного времени на добычу пропитания. Он активен в основном в светлое время суток, но охотиться предпочитает утром или вечером. Днем ужи больше греются на солнышке где-нибудь на большом камне, пне, пологом или поваленном стволе, кочке или еще каком-нибудь «солярии». На ночь они уходят в укрытия — груды камней, норы грызунов, пустоты в земле от выгнивших корней деревьев. Смысл ясен: в наших широтах даже летом ночи достаточно прохладны, и уже через час-другой после захода солнца оставшаяся на открытом месте змея остывает, лишается активности и превращается в готовый обед для первого попавшегося хищника. А список тех, кто не прочь полакомиться ужом, велик: практически все крупные и средние хищные млекопитающие (от ежа и ласки до енотовидной собаки и лисицы) и множество хищных и просто достаточно крупных (таких как аисты или цапли) птиц. На юных ужей нападают крысы и даже... крупные лягушки.
Поэтому спрос на укрытия у ужиного населения всегда высок, их вечно не хватает. И когда в места обитания ужей приходит человек, змеи охотно осваивают сооруженные им укрытия, селясь под настилами мостов и гатей, на помойках и в компостных кучах, в сараях, курятниках, банях, подполах и погребах и даже прямо в домах (правда, обычно все-таки под полом). Еще в XIX веке ужи были довольно обычны в русских, литовских, немецких деревнях. Крестьяне если и не очень радовались ползучим квартирантам, то, во всяком случае, не старались от них избавиться: считалось, что смерть «домашнего» ужа приносит несчастье. Кроме того, уж обладает немаловажным достоинством: он практически не может причинить какой-либо вред человеку. Все, на что он способен в качестве самозащиты, — это отрыгнуть из желудка пищу (если она там есть), испустить с другого конца тела струйку зловонной жидкости да впасть в танатоз («притворную смерть»). Укусы ужей почти безболезненны, и чаще всего при поимке эти змеи вообще не кусаются. А в неволе или при обитании в доме они быстро привыкают к людям и перестают пользоваться своим химическим оружием.

1. Едва проклюнувшись из яйца, маленькая змея вступает в самостоятельную жизнь, хотя взрослой она станет только года через три-четыре 2. Линька — не только важный момент в жизни, но и признак благополучия. Она означает, что он неплохо питался, вырос и вообще у него все в порядке

Надежные убежища нужны ужу и для другой цели — зимовки. Сроки ее различны: на северной и северовосточной границах своего ареала ужи могут спать по 8—8,5 месяца в году. Однако даже в средней полосе России эти пресмыкающиеся уходят на зимовку лишь в конце октября или даже в ноябре, а просыпаются сразу после схода снега. Несколько лет назад автор наблюдал вполне бодрого и активного ужа в мартовском лесу. Правда, весна тогда выдалась необычайно ранней и теплой. Для зимовки эти рептилии используют укрытия того же типа, что и для ночевок, но капитальнее. Нужно, чтобы они не промерзали, груда камней или куча валежника для этого не годится. Такие места и вовсе в дефиците, поэтому в наиболее удобные и вместительные зимние квартиры набивается по нескольку змей, а то и по нескольку десятков. Такое соседство обходится без конфликтов, даже если вместе с ужами зимуют змеи других видов. Вообще, надо сказать, взаимоотношения в ужином сообществе человеку малопонятны: вроде бы уж никогда (кроме брачного сезона) не ищет общества себе подобных, но и не имеет ничего против него. Ужи не защищают границы своих владений и иногда даже летом собираются в большом количестве на ограниченной территории, но при этом словно бы не замечают друг друга.
Вскоре после пробуждения от зимнего сна наступает пора ужиных свадеб. Сроки ее очень изменчивы, зависят и от региона, и от конкретных погодных условий, но общее правило состоит в том, что брачные игры начинаются после первой в новом сезоне линьки (а она чаще всего происходит после поимки и переваривания первой добычи). В это время можно наблюдать так называемые «брачные клубки», состоящие из одной самки и нескольких (до 20) самцов. Змеи яростно сплетаются, но при этом, насколько можно судить, не наносят друг другу никаких повреждений. В июле — августе самки откладывают от нескольких штук до нескольких десятков яиц (зарегистрированный рекорд — свыше сотни), которые покрыты не скорлупой, а мягкой кожистой оболочкой. Чтобы они не погибли от пересыхания, самки ищут влажное и при этом достаточно теплое убежище, например, кучу прелых листьев, достаточно толстую подушку мха или трухлявый пень. Когда таких мест мало, ужихи используют их коллективно. Однажды под лежавшей на лесной поляне старой дверью было обнаружено около 1200 ужиных яиц.
Отложив последнее яйцо, самка покидает место кладки как минимум до следующего года. Если все идет нормально, то через 5—8 недель из яиц выходят маленькие змейки длиной 11—15 сантиметров. Первая задача в их самостоятельной жизни — найти место для своей первой зимовки: на календаре уже конец лета или начало осени. Хорошо бы еще встретить зиму сытым, но это необязательно: даже если ужонок ничего не поймает, вынесенных из яйца запасов ему вполне хватит, чтобы дотянуть до весны. Правда, расти он будет медленнее. Но при ужином миролюбии это не так важно.

Источник

Компания "Арт Колор Групп" предлагает Вам услуги по прямой полноцветной печати на ПВХ с высоким разрешением, кроме того Вы сможете заказать у нас любой вид полиграфии, печать на коже, изготовление и размещение наружной рекламы, а так же демонтаж рекламных площадей любой сложности.

Национальная боевая забава

Фото: BILDERBERG/PHOTAS

У молодых и крепких людей любой национальности время от времени возникает желание помериться силами, выплеснуть избыток энергии, покуражиться. Когда от этого желания у них начинают чесаться кулаки, одни боксируют, другие отжимаются «кто больше», третьи недолго думая лезут в драку. Бразильцы в таком случае устраивают состязание по капоэйре. Эффект сногсшибательный, а членовредительства — никакого.

Встреча двух капоэйристов называется не «матч», а «игра» — «жогу». Для нее желательно иметь барабан атабаке, пару бубнов пандейру, колокольчики агого и трещотку реко-реко, а главное — похожий на лук струнно-щипковый инструмент беримбау. Участников может быть неограниченное количество, одеты они, как правило, в белое. Под звуки означенных инструментов музыканты из числа присутствующих затягивают специальную припевку — ладаинью, остальные, прихлопывая, вторят им хором. Кодекс гласит: каждый капоэйрист обязан уметь петь. По особому знаку двое выходят в центр круга, присаживаются на корточки, касаются ладонью пола и пожимают друг другу руки. Затем одновременно вскакивают и начинают «выкидывать коленца»: ходят колесом и высоко вскидывают ноги. Временами кажется, что один вот-вот раздробит другому головой подбородок, но тот ловко уходит от удара акробатическим сальто назад. То и дело «игроки» буквально стелятся по земле, но только тот, кто в конце концов выходит из круга «безупречно белым», ни разу не коснувшись одеждой земли, считается хорошим бойцом.

Город Салвадор, центр штата Баия, считается родиной капоэйры. Фото: Алексей Бойцов

Несведущего зрителя происходящее, конечно, поставит в тупик. Вроде бы двое дерутся, но их сокрушительные удары не достигают цели: пятки со свистом проносятся в миллиметре от ушей. Вдобавок ритм движениям задает гудение беримбау, и от этого кажется, что соперники танцуют.
Впрочем, бессмысленно задаваться вопросом, что такое капоэйра: игра, борьба или танец? Это три в одном.
О том, как и из чего получилась капоэйра, до сих пор спорят ее адепты. Самая распространенная (и правдоподобная) версия возводит ее к боевым плясам, завезенным в Бразилию чернокожими рабами. Во всяком случае, первые дошедшие до нас описания того, что могло быть прообразом капоэйры, «взяты» из невольничьих бараков.
В 1835 году немецкий путешественник Иоганн Мориц Ругендас, живописуя бразильские нравы, упоминает «жестокую забаву» рабов: «Двое бойцов бросаются друг на друга, стараясь нанести удар головой в грудь противника. Они наскакивают один на другого, подобно козам, и часто случается, что с силой сталкиваются головами...» А на рисунках фран цузского художника Жана Батиста Дебре того же време ни изображены уличные гулянья негров — батуке. Тут уже присутствуют и беримбау, и атабаке, и прыгуны, выделывающие акробатические трюки с целью придать живость происходящему.
Можно предположить, что в условиях многовекового сосуществования выходцев из разных районов Черного континента на колониальной почве состоялся синтез их танцев, боевых приемов и музыки. Но никаких доказательств того, что «авторство» капоэйры принадлежит какому-то конкретному этносу, нет. Некоторые специалисты даже утверждают, что чернокожие частично заимствовали приемы у индейцев.
Впрочем, не так важно, был ли прародителем капоэйры «танец зебр» — нголо, который по сей день исполняют люди из народа кабинда в Анголе, или афро-индейский «танец с  палками» — макулеле. Замечательно другое. Из всех обрядовых поединков разных эпох и культур только капоэйра достигла такого размаха. Ведь, скажем, «возрожденная» в 1980-х на Украине школа «боевого гопака» остается только этнографическим курьезом, а бразильское боевое искусство признано у себя на родине официальным видом спорта. Только зарегистрированных по федерациям «игроков» — полмиллиона. Не говоря о бесчисленных любителях по всему миру. И это притом, что до самых 1930-х борьбу-пляску преследовали власти.

Дело о капоэйре

Почти все, что мы знаем о бытовании капоэйры до этого времени, известно не из этнографии и литературы, а из полицейских отчетов и криминальной хроники. В XIX веке она стала подвергаться гонениям как некое «африканское варварство», внушавшее белым бессознательный ужас и недоверие. В негритянских праздниках батуке — с барабанами, ритуалами и воинственными прыжками — европейцам мерещились ростки бунта. Возможно, отчасти они даже были правы, и капоэйра действительно возникла как часть борьбы за освобождение. Говорят даже, что капоэйристская техника совершенствовалась для будущих сражений в поселениях беглых рабов — киломбу (кстати, одно из значений слова capoeira — «вырубка», «вырубленный лес», где и укрывались те, кто спасся с плантаций). Это только остроумная гипотеза, но факт остается фактом: с 1820-х батуке, а вместе с ними и все африканские культы и музыкальные развлечения оказались вне закона и влекли за собой тяжелые наказания: капоэйристов ожидали 200 ударов плетьми и каторжные работы, а примерно 10% всех арестов в Рио-де-Жанейро производилось за танец-бой.

«Ангольский» стиль отличается более медленным, почти гипнотическим ритмом и более «приземленными» движениями. Фото: Алексей Бойцов

Но вопреки гонениям к середине столетия капоэйра не только не исчезла, но и обрела новую среду обитания. Городские бродяги, безработные иммигранты и им подобные взяли на вооружение «танцевальные» приемы — они оказались вполне эффективны в уличных стычках, а акробатические трюки позволяли с легкостью уклоняться от зажатой в пальцах противника бритвы или ножа. Обретенное превосходство в схватке один на один делало таких людей практически неуязвимыми для полицейских. Банды и кланы капоэйристов постепенно обрели полное господство над целыми районами Ресифе, Салвадора и Рио-де-Жанейро. Когда «гуайаму» и «наго» — самые известные и многочисленные кланы Рио — выходили стенка на стенку, охранники правопорядка прятались по углам, а если осмеливались сунуть нос в драку, все удары дружно обрушивались на них.
Унять капоэйристов было невозможно. Их насильно вербовали в армию и высылали в отдаленные провинции, но это только способствовало распространению боевого искусства по стране. Они терроризировали горожан, но их подвиги в столкновениях с представителями ненавистной власти вызывали в народе  романтическое восхищение. И сами же политики стали пользоваться услугами кланов — к примеру, для разгона митингов противников перед выборами и прямого давления на избирателей. А после отмены рабства в 1888 году из уличных «боетанцоров» вполне официально сформировали Черную гвардию — полувоенное образование для защиты монархии.
Правда, через год эта защита окончательно провалилась, Черная гвардия была распущена, и только что установленная республика взялась за капоэйру с новыми силами. В Уголовном кодексе 1890 года бразильское правительство опять классифицировало ее как уголовно наказуемое занятие. В качестве наказания статья 402 предусматривала для ее простых приверженцев до полугода тюрьмы (для криминальных «авторитетов» срок удваивался) и высылку на отдаленный остров у северо-восточного побережья.
Объявленная республикой война против капоэйры была столь эффективна, что к началу ХХ века мало кто помнил о том, как распространено было это искусство прежде. Только в Баии, самом негритянском штате страны, еще умели пользоваться «мандингой» (колдовством) и с помощью магических обрядов «закрывали тело» — делали его неуязвимым в бою. Там еще верили, что если «заговоренный» капоэйрист прикоснется к женщине, сила заклятий исчезнет. Так, рассказывают, и погиб в 1924 году неуловимый Безоуру Манганга, которого солдаты закололи деревянным ножом, когда он выходил из дома любовницы. Тот самый легендарный Безоуру, который делал сальто назад и попадал ногами в домашние тапочки, из которых до того выпрыгнул…

Бимба и бум

Так, возможно, и исчезла бы традиция, если бы некто Мануэлдус Рейс Машаду, по прозвищу Бимба, не спас ее. Рассказывают, что никто не  мог удержаться против него в поединке дольше полутора минут, а еще Бимбу называли Три Удара — именно столько ему хватало, чтобы сокрушить любого противника. Этот достойный человек решил доказать, что незаслуженно забытое народное искусство может и должно послужить обществу. В 1932 году он открыл первую в истории школу капоэйры (новый Уголовный кодекс был принят только в 1940-м, но уже в 1930-е годы полномасштабного преследования капоэйры не велось). Впервые уличное, маргинальное занятие попало в респектабельный спортзал. Техника, разработанная Бимбой, легла в основу стиля «режьонал» («регионального»). Считается, что из 50 ударов, которым обучал местре (учитель) в своей академии, 22 были потенциально смертельными… но мудрый и гуманный Бимба ввел новый принцип, ныне канонический для всех капоэйристов — бесконтактность.

«Региональная» капоэйра более ритмичная и быстрая. В ней больше прыжков и ударов ногами. Фото: CORBIS/RPG

Вскоре объявился другой почтенный местре — Пастинья (Висенте Феррейра Пастинья). Он утверждал, что главное в капоэйре не акробатика, а ее ритуальное и игровое начало. В 1941 году Пастинья открыл «альтернативную» школу капоэйры «Ангола» («ангольская»). Противники чересчур спортивного, «выхолощенного» стиля «режьонал» объединились вокруг нового учителя.
Вообще, выход традиционного искусства из подполья в 1920—1930-х годах совпал с активными поисками национальной идеи. Закрыв глаза на криминальное прошлое капоэйры, власти сочли ее вполне достойным проявлением бразильского характера. И после показательных выступлений, которые Бимба с учениками в 1953-м устроил непосредственно для президента Жетулиу Варгаса, тот дальновидно напророчил капоэйре большую будущность.
Хотя в силу различных обстоятельств позже Бимба и Пастинья умерли в нищете и забвении, брошенные ими семена проросли. Ученики первого продолжали пропагандировать культуру тела, ученики второго — духовный рост. А в 1970—1980-х капоэйра в Бразилии пережила настоящий бум. На волне повышенного внимания к физическому здоровью и утраченному наследию предков и «режьонал», и «Ангола» нашли толпы последователей. Кроме того, зрелищное, неагрессивное искусство, исполняемое пресловутыми «мулатами в белых штанах», развлекало туристов и привлекало любителей. Красивый спорт-игра-танец быстро распространился по миру. Сегодня капоэйрой занимаются на пяти континентах, в частности в 51 области России. Отечественная Федерация капоэйры существует уже более 10 лет, а в 2003 году бразильский «ритуал» признан у нас полноценным видом спорта.
Но и этим дело не ограничилось. Считается, что элементы капоэйры заимствовали брейкданс и хип-хоп. Сегодня различают спортивную, боевую и фитнес-капоэйру. Есть капоэйра этническая и танцевальная. Не зря Жоржи Амаду, когда все еще только начиналось, говорил так: «А однажды явились хореографы и обнаружили в капоэйре балетные па. За ними пришли самые разные композиторы — и хорошие люди, и подлецы, — на всех хватило нашей забавы, хватило, да еще и осталось, вот оно как».

Источник

Компания "Арт Колор Групп" предлагает Вам услуги по прямой полноцветной печати на ПВХ с высоким разрешением, кроме того Вы сможете заказать у нас любой вид полиграфии, печать на коже, изготовление и размещение наружной рекламы, а так же демонтаж рекламных площадей любой сложности.

Гордая и предубежденная. Часть II

Улица тщеславия

Где-то с 1550-х по 1650-е Генуя была богатейшим городом Европы. Отсюда и историографическое понятие — «генуэзский век», и знаменитая итало-испанская пословица: «Золото рождается в Америке, умирает в Испании и погребено в Генуе». Все это время генуэзцы кредитуют кровопролитные европейские конфликты, в основном между Францией и Испанией. Формально, со времен Андреа Дориа, заключившего в 1528 году союз с Габсбургами, и до конца XVII века Генуя оказывает им финансовую и военную помощь, что, впрочем, не мешает банкирам иной раз кредитовать и врагов испанцев.

Материальное воплощение богатство «генуэзского века» нашло в нескольких масштабных проектах — прежде всего в так называемой Новой (или Золотой) Дороге. Это первая в мире улица-ансамбль, с самого начала замысленная и построенная как роскошная магистраль из одних дворцов — до этого главные улицы городов складывались сами по себе и представляли хаотическое зрелище.

Улицу проложили на окраине тогдашней Генуи (сейчас это уже центр), на склоне холма, ранее занятого домами бедняков и монастырскими владениями. Градостроительный совет утвердил проект в 1551 году, но работы по разным причинам, прежде всего финансовым, связанным с восстанием на Корсике, начались лишь в 1558-м.

Строили примерно 20 лет и еще век потом достраивали, переделывали, перекрашивали. Получилось на любой вкус: дома, как взбитые сливки, как сундуки или сейфы, как что-то безоблачно-курортное — с аркадами и висячими садами, — словом, парадиз. О том, как все это смотрелось первоначально, можно судить по вдохновенному альбому Рубенса, который аккуратно собрал изображения фасадов и планов дворцов и издал их на родине, в Антверпене. В предисловии значилось: «Для архитектурного просвещения местной публики».

На Новой Дороге строились тоже по-семейному: брат напротив брата, тесть напротив зятя. Семья Спинола возвела тут четыре дворца, по два — Ломеллино и Паллавичино. Тему родства поддержали и архитектурно: портал дворца Тобио Паллавичино сделан по образцу стоящего через дорогу дома брата Агостино.

Общее же решение Новой Дороги традиционно связывали с проживавшим тогда здесь известным архитектором-перуджинцем Галеаццо Алесси, но теперь считается, что всеми работами руководил Бернардино Кантоне да Кабио, выходец из Ломбардии. На протяжении 30 лет он был руководителем всех городских работ. Его роль в создании улицы велика — он не только проектировал и надзирал за строительством, но и лично распродавал земли.

Признаюсь, в учебниках и на фотографиях этот сюжет казался мне артитектурным курьезом, но на деле Новая Дорога — пространство всего в семь метров шириной — оставляет очень сильное впечатление. И очень театрализованное, особенно ночью. Так и представляешь Дон Жуана, или Казанову, порхающего между дворцами. Это ощущение усиливается тем, что, в отличие от других улиц центра, Новая Дорога пешеходная и, как правило, пустынная. Улица ради улицы.

Аллюзия 4. Панегирическая

«Самой прекрасной в моей поездке оказалась Генуя... город мрамора с садами из роз... как сладко, должно быть, влюбляться на фоне подобных декораций», — писал в середине XIX века Гюстав Флобер, пораженный Новой Дорогой. Тогда роскошная Генуя еще восхищала приезжих. «Здесь есть нечто неописуемо прекрасное, величественное, необыкновенное; Париж и Лондон меркнут в сравнении с этим божественным городом и кажутся неинтересным и бесформенным нагромождением домов и улиц», — писал тогда же Вагнер. В 1853 году в письме к жене он обещал отвести ее на день рождения в Геную: «Мне кажется, это самый лучший подарок».

Но уже к концу века ситуация резко изменилась: город постепенно превратился в промышленный центр, и поездки туда быстро вышли из моды. В начале 1900-х даже такой внимательный путешественник, как Павел Муратов, автор знаменитых «Образов Италии», не счел этот город достойным внимания...

Если благодаря Рубенсу мы можем представить себе первоначальный облик улицы, то образы заказчиков и жителей сохранил его великий ученик Ван Дейк. Многие картины разошлись по чужим музеям, но некоторые вещи остались на прежних местах, лучшие — в Красном и Белом дворцах, названных так по цвету фасадов. Фламандец прибыл в город двадцатилетним и провел здесь несколько лет. Полтора года работы в мастерской Рубенса, хорошо известного в Генуе, были отличной рекомендацией, и местная публика приняла юношу на ура. С его картин на нас смотрят роскошно одетые люди — недоверчивые, меланхоличные, с неровным румянцем на щеках. Женщины — на грани нервного срыва, мужчины на охоте — с лукавым выражением лиц. По маньеристской моде того времени все вытянуто по вертикали, у всех огромные руки и тела и небольшие головы. Фоном служат поэтичные виды лигурийских предместий, которые, если вы никогда не были в Генуе, могут показаться художественными выдумками.

Оба дворца вместе с живописными собраниями в 1874 году были подарены городу их последними хозяевами, герцогом Рафаэле Де Феррари и его женой Марией Бриньоле-Сале. С этого момента началась и музеефикация Новой Дороги (ее нынешнее название — улица Гарибальди) как единого пространства, которая завершилась в 1990-х годах. Тогда убрали движение, подновили фасады, близ каждого здания разместили объяснительный стенд. Сегодня большинство дворцов отдано под офисы. Что же касается благодеяний Де Феррари, то на первом даре они не окончились: в конце XIX века герцог-филантроп дал 20 миллионов лир золотом на реконструкцию порта (это треть всей суммы, остальное выделило королевское правительство). Именно поэтому главная площадь Генуи, оформившаяся как раз на рубеже XIX—XX веков, получила имя De Ferrari, а в порту соорудили шестиметровую статую герцога-банкира (правда, она уже почти 20 лет как снята и реставрируется).

Генуэзские рыбаки — редкий кадр, за которым туристы и фотографы отправляются на окраину города. В XX веке город переключился на тяжелую промышленность, что, впрочем, не помешало сохраниться прекрасной генуэзской кухне. Фото: CUBOIMAGES/FOTOLINK

Монументальная джинсопись

Год назад в Епархиальном музее в присутствии папы римского Бенедикта XVI была открыта постоянная выставка генуэзских «джинсовых» тканей XVI века, расписанных религиозными сюжетами. Когда-то эти громадные полотна цвета индиго (некоторые достигают трех метров в высоту) украшали интерьеры пригородного аббатства Сан-Николо дель Боскетто. Цикл из 14 фрагментов изображает Страсти Христовы и представляет собой уникальный по сохранности ансамбль монументальной живописи на ткани. Это своего рода прообраз нынешней джинсовки, которая, кстати, своим названием обязана Генуе: когда грубую генуэзскую ткань стали вывозить в Америку, она получила название jeans от неправильно записанного французского имени города — Genes.

Помимо этого, в музее есть великолепный дворик с двухэтажной аркадой. Его раскрыли несколько лет назад — до 1980-х годов в здании располагались обычные квартиры, аркады были закрыты стенами-времянками. В Средние века в комплексе жили каноники собора, их коллективный портрет можно обнаружить на одной из стен галереи. Среди прочих экспонатов — великолепная «Тайная вечеря» Луки Камбиазо, едва ли не самого оригинального генуэзского живописца XVI века, оформлявшего Эскориал для Филиппа II. Большеглазые, примитивно написанные апостолы, в которых подчеркнута их человеческая природа... Эта выставка — еще один важный знак «открытия Генуи» миру. В городе наконец задумались о том, что же действительно стоит показывать приезжим. Может, стоит еще переименовать Епархиальный музей в Музей джинсов, добавив несколько экспонатов из собрания Леви Стросса?

Бесконечный XIX век

В 1797 году Наполеон росчерком пера упразднил восьмисотлетнюю Генуэзскую республику и учредил на ее месте новую, Лигурийскую (по образцу французской). В 1805 году он и вовсе присоединил Геную к своей империи, а в 1815-м Венский конгресс европейских государей «присудил» ее Сардинскому королевству, то есть Пьемонту, нелюбимому соседу-франкофилу (генуэзцы — испанофилы и англофилы), о котором здесь по-прежнему снисходительно говорят: «Горцы, что с них взять?» Тем не менее под властью французов, а затем пьемонтцев город бурно рос как главный порт Сардинского, позже единого Итальянского королевства, а после Второй мировой войны — республики. Тогда же Генуя превратилась в целую агломерацию, были застроены окрестности, появились новые районы вокруг старинного ядра и на холмах — для состоятельных господ, а вместе с ними фуникулеры и смотровые площадки. С тех пор образ и характер Генуи уже мало менялись.

Повсюду стройка, какие-то работы, стучат отбойные молотки, сгребают мусор. Моросит дождик. Тут же на улице, несмотря на непогоду, спокойно сидят как ни в чем не бывало и пьют кофе дамы в роскошных манто. Я остановился именно в этой Генуе, поблизости — все знаковые точки: галереи, театры, кафе, крытая улица с магазинами. В кафе «Манджини» на площади Корветто встречаются адвокаты, банкиры, профессура. С кем бы я ни договаривался об интервью, мне назначали их именно здесь. Уже на второй день меня тут узнавали, спрашивали, как дела, советовали, что попробовать и чем это лучше запить в такую унылую погоду. «Манджини» — едва ли не самое старое из ныне существующих городских заведений — открылось в 1876 году. Табличка на стене напоминает о том, что его посещали Алессандро Пертини, генуэзский журналист, а впоследствии президент Италии, поэт Эудженио Монтале и актеры из соседних театров. Разговорился с барменом: он работает здесь почти 20 лет. Сами хозяева тоже за прилавком — пожилую элегантную даму в кассе время от времени сменяет дочь, на плечах у которой опять-таки манто с искрящимся меховым воротом — по моде 1960-х, которая, кажется, в Генуе актуальна по сей день.

Сама площадь названа в честь экономиста Луиджи Корветто, члена Государственного совета наполеоновской Франции, а грандиозный конный памятник в ее центре восславляет Виктора Эммануила II, короля-объединителя Италии. «Король стоит — большой и нелюбимый», — писал о монументе местный поэт и нобелевский лауреат Монтале. Монарха в Генуе традиционно не любят. Ведь это он подавил восстание в марте 1849 года: тогда генуэзцы требовали от него продолжения войны с Австрией за воссоединение страны. Но король счел это невозможным и подписал мир, а в Геную послал из Турина генерала Ла Мармору, который захватил город и учинил здесь зверства: солдаты (свои же, итальянские, берсальеры) грабили, избивали, убивали... Впрочем, сейчас все эти исторические перипетии позабылись, и статую короля местные жители запросто называют именем экономиста Корветто: «Увидите Корветто — там направо». А напротив, на небольшом холме, стоит памятник еще одному унитаристу — Джузеппе Мадзини, рожденному и похороненному в Генуе теоретику национализма и практику воссоединения страны под республиканскими лозунгами.

От площади Корветто можно пройти галереей-пассажем к упомянутой площади Де Феррари и расположенному на ней зданию Оперы. Галерея построена по образцу знаменитой миланской, только меньше: когда-то здесь царило оживление, но сейчас она опустела, запылилась и служит скорее простым крытым проходом, чем торговым пространством. Непривлекательно выглядит и кафе «Европа», место действия недавнего бестселлера «Партия цемента» про коррупцию в генуэзских верхах. Здесь, согласно книге, продажные чиновники и собирались до последнего времени для обсуждения своих темных дел.

И вот она, площадь Де Феррари — самый центр города, универсальное место встреч и транспортных пересадок. Вокруг по периметру расставлены главные институции Генуи последнего века. Поражает обилие бывшего: бывшая биржа (между прочим, первая в Италии, теперь здесь банк), бывшее морское ведомство (теперь правительство области Лигурия), бывшая штаб-квартира Credito Italiano. Над всем этим возвышается колоссальный куб театра «Карло Феличе», возведенный в 1980-х, — прежнее здание погибло под бомбами в 1940-х. Вызывающе упрощенная неоклассика: «На первый взгляд здание выглядит страшновато, но потом к нему привыкаешь», — говорят генуэзцы. Несмотря на жуткий затяжной ливень, посреди площади бьет мощный фонтан.

Здесь же, на Де Феррари, — конечная остановка пока единственной линии генуэзского метро. Горожане иронизируют по поводу медленного темпа строительства: открыли в 1990 году, с тех пор построили лишь четыре станции: «Разве это метро? Вот в Лондоне или Париже — там действительно метро, а здесь — подземный трамвай». Генуэзцы — вообще известные жалобщики, однако это качество удивительным образом сочетается у них с неизменным чувством собственного достоинства.

В XX веке Генуя была главным итальянским портом для ввоза нефти. Сейчас главная статья импорта — разнообразные китайские товары. Фото: MAGNUM PHOTOS/PHOTOGRAPHER.RU

Взлет и падение Генуи

Генуэзская республика берет начало в конце XI века и сразу начинает обзаводиться колониями — во время Первого крестового похода (1097) 10 генуэзских галер занимают порт Антиохия (ныне — Антакья, Турция). Еще спустя столетие начинается взлет Генуи: договор с византийским императором Мануилом I Комнином (1170) позволяет ей вести активную торговлю в Причерноморье.

Своего военного апогея республика достигает в конце XIII века. К этому периоду относятся знаменитые победы над пизанцами и венецианцами: в 1284 году Бенедетто Заккариа и Оберто Дориа наносят сокрушительное поражение пизанскому флоту близ устья Арно. Спустя несколько лет, в 1290-м, адмирал Коррадо Дориа уничтожил порт Пизы. В том же году в битве при Курцоле адмирал Ламба Дориа разбил флот венецианцев. В течение некоторого времени Генуя господствует в Средиземноморье. Чуть ранее, в 1261 году, генуэзцы помогли Михаилу VIII Палеологу занять византийский трон, за что получили практически монопольные права торговли на Черном море и основали там колонии. Стратегическим плацдармом для их торговли стала Кафа (Феодосия) — ее великолепная генуэзская крепость существует и сегодня. Вслед за ней появились Тана (Азов), Себастополи (Сухуми), Трапезунд (Трабзон). Увы, в 1346 году именно из крымской Кафы в Геную пришла «черная смерть», из-за которой вымерла большая часть населения этого города, а затем и других районов Италии. Начало упадка генуэзской торговой империи приходится на XV век, когда турки лишили город многих колоний. Еще раньше, в 1381 году, в ходе войны за Кьоджу генуэзский флот был разгромлен венецианцами и их союзниками.

Правда, в 1528 году в Генуе «воцаряется» Андреа Дориа (формально он не занимал никаких руководящих должностей, однако де факто управлял городом вплоть до смерти в 1560 году). При нем республика становится союзником испанских Габсбургов, что влечет за собой полтора века процветания и относительной внутренней стабильности. Внешнеполитическая независимость, однако, к тому времени уже фактически утрачена. В 1684-м войска Людовика XIV буквально забросали город снарядами (около 8000), после чего республика вынуждена была согласовывать все свои решения с Францией.

После оккупации Генуи в 1797 году Наполеоном события развиваются стремительно: город включен в Лигурийскую республику, которая вскоре присоединена к Франции, а по решению Венского конгресса 1815 года — к Сардинскому королевству.

Пьяно и море. Век XXI

Лет сорок пять назад по всей длине морского берега была сооружена гигантская автомобильная эстакада — Сопраэлевата. Задумывали ее как временную, но, как и многое временное, она оказалась постоянной. Теперь это крупнейшее внутригородское сооружение длиной 4,5 километра. В центре города эстакада буквально нависает над средневековыми постройками. Днем и ночью она шумит и портит променад вдоль набережной. Но вскоре в ней начинаешь видеть еще одно отражение генуэзского характера. Да, дорога заслоняет панораму моря из города, зато с нее открываются захватывающие виды и на море, и на город. «И главное, — полагает молодой архитектор Андреа Дзандериго, — благодаря Сопраэлевате даже в час пик можно за 5—10 минут добраться до аэропорта». В общем, это — суперпрагматика, решение пусть и не эстетичное, но эффективное.

В конце 1970-х городской совет Генуи решил заняться реконструкцией Старого города, и преж де всего портовой зоны, которую пришла пора выводить на окраину. Для этого решили разделить территорию на несколько участков и раздать их известным архитекторам. Среди семи приглашенных был и генуэзец Ренцо Пьяно. По иронии судьбы это был первый крупный заказ сорокалетнего мастера на родине, притом что Пьяно, один из авторов Центра Помпиду в Париже, уже считался мэтром. На выделенном ему участке порта Пьяно предложил ничего не сносить, а по возможности реконструировать пакгаузы, склады, помещения таможни. Эта идея сохранения и переосмысления промышленной архитектуры была тогда довольно необычной для Италии. Однако ее реализация затянулась на 10 лет: работы начались лишь в конце 1980-х и завершились к 1992 году — 500-летнему юбилею открытия Америки генуэзцем Христофором Колумбом. Издалека эти постройки и особенно самая известная из них — смотровая площадка Биго — могут показаться нелепыми: какая-то белая каракатица, трубы, провода, навесы и подвесы. Но когда, гуляя по порту, проходишь рядом, оказывается, что эти странные абстрактные формы усиливают ощущение морской свежести. В старых складах Пьяно разместил небольшие художественные галереи, кафе, бары и немного офисов...

Это вроде уже и не Генуя, а какой-то город будущего, живущий параллельно, лаборатория не только нового стиля, но и нового видения пространства и городской жизни. Вот пример: тут же, в порту, находится самая знаменитая генуэзская постройка Пьяно — Аквариум, второй по величине в Европе. Он появился, когда генуэзцы уже не знали, что делать: в 1980-х годах заводы и фабрики были выведены на юг, в более бедные области Италии, число рабочих мест неуклонно падало, начинался постиндустриальный кризис (который, к слову, до сих пор не закончился). Идея аквариума как способа привлечения туристов пришла в голову одному члену компартии (впрочем, в Генуе тогда почти все были членами компартии), Клаудио Бурландо: он только что вернулся из американского Балтимора, где посетил аналогичный музей. Ренцо Пьяно сразу согласился проектировать, однако сама идея «музея моря» долгие годы вызвывала среди генуэзцев-скептиков удивление, раздражение, смех — все, кроме понимания. Но Бурландо настаивал, не уставая расхваливать свой проект. И здесь все решил Колумб: в конце концов аквариум был включен в программу чествования знаменитого земляка… Его открытие привело в Геную туристов с палуб средиземноморских лайнеров, которые раньше тут не задерживались. Спустя еще 12 лет, в 2004-м, после завершения первого этапа реконструкции и реабилитации Cтарого города, приезжие стали потихоньку наведываться и туда: до этого турагентства не считали средневековый центр достаточно интересным и безопасным. Впрочем, процесс пока только начинается: за несколько дней я встретил лишь две маленькие группы — одну из Японии, другую из России. Роскошные городские музеи по-прежнему пустуют, но, возможно, к завершению реконструкции к очередному колумбовскому юбилею в 2012 году ситуация изменится.

В общем, Аквариум, видимо, можно считать новым символом Генуи, открывающейся миру. Кроме архитектурного решения он интересен и устройством экспозиции: предполагается, что виды рыб и прочих обитателей вод время от времени будут меняться. Вернувшись в него спустя несколько лет, вы увидите много нового. То же, вероятно, можно сказать и о Генуе в целом.

Источник

Компания "Арт Колор Групп" предлагает Вам услуги по прямой полноцветной печати на ПВХ с высоким разрешением, кроме того Вы сможете заказать у нас любой вид полиграфии, печать на коже, изготовление и размещение наружной рекламы, а так же демонтаж рекламных площадей любой сложности.

Гордая и предубежденная. Часть I

Фото: CUBOIMAGES/FOTOLINK

С XI по XIX век Генуя успела побывать столицей морской республики, банковским центром Европы и, наконец, крупнейшим портом континента. За это время она накопила несметные богатства — еще в XIX веке ее красотой и роскошью восхищались Вагнер, Флобер и Диккенс. Но затем город переключился на тяжелую индустрию, и путешественники надолго забыли о нем. Сегодня заводы выведены за его пределы, Старый порт перестраивается под лофты... Настало время открыть заново Гордую Геную (La Superba), как когда-то называли этот город друзья и враги.

Прямые авиарейсы из Москвы в Геную бывают только летом, а в другое время лететь туда приходится через Милан. Впрочем, в день, когда прилетел я, посадить самолет в Генуе все равно было бы невозможно: в заливе случился ужасный 10-балльный шторм, на разбитой взлетной полосе лежала рыба. Это было на первых страницах всех итальянских газет… В Боккадассе, рыбачьем пригороде Генуи, который я посетил на следующий день, галька усеяна щепками и обломками, многие лодки унесло в море. Туда же смыло несколько маленьких яхт — с недавних пор этот живописный район стал пользоваться популярностью у богатых.
Собравшись в баре, местные жители обсуждали убытки. Рассказывали, что в соседней деревне с берега смыло даже небольшой бассейн — его оторвало от земли и унесло куда-то вместе с несколькими мусорными баками. Бассейн только что построили, даже деньги рабочим еще не заплатили. Теперь вот непонятно, за что платить…
Впрочем, это едва ли не единственный день, когда в Генуе все говорят о море: фактически оно уже много лет не играет в ее жизни прежней роли — ни в экономике, ни в обществе. Сложно поверить, что когда-то Генуя была великой морской республикой. Сегодня она даже не похожа на приморский город вроде Неаполя, Марселя или Одессы. Даже специфического запаха здесь нет, как не слышно гудков кораблей и почти не видно чаек. Старая набережная, Рипа, сегодня находится довольно далеко от воды — между ними пролегла громадная эстакада.

Город этажей

Зато Старый город отчасти сохранил прежний дух: он действительно производит впечатление очень старого, несмотря на последние подновления фасадов и ремонты, и улицы тут действительно очень узкие и довольно оживленные. Уже сама Рипа застроена шести-восьмиэтажными зданиями, в основе которых — купеческие дома XIII века (потом их еще много раз надстраивали). Параллельно набережной — улица с кратким названием Пре, ничем не потревоженное средневековье, неожиданное и повседневное.
Этот район уже лет двадцать как безопасен для туристов, хотя сразу по приезде мне несколько раз намекнули: по вечерам туда лучше не захаживать, так как там «обворовывают, отнимают все». Я расспросил об этом социолога Алессандро Даль Лаго, недавно опубликовавшего бестселлер о криминальной жизни итальянских городов: почти все примеры он взял с улиц Генуи 1970—1990-х. Даль Лаго сказал, что некогда ее старый центр и вправду считался одним из самых опасных мест в стране, поскольку после войны оказался заброшен и предоставлен порту. «Но даже это — преувеличение. Были тогда места и по опаснее: Бари, Неаполь, например… Ну а после недавней реконструкции Старый город и вовсе преобразился». Впрочем, в некоторых переулках близ церкви Санта-Маддалена по вечерам действительно не по себе — одинокий фонарь, окна наглухо задраены ставнями… Невольно ускоряешь шаг навстречу главной дороге, но не тут-то было — за углом еще переулок, где тоже ни души. Потом маленькая площадь с давно закрытым храмом… и снова переулок — вылитый предыдущий. Как шутит одна генуэзская знакомая: «У нас тут нет главных улиц, одни только главные переулки».
Кто же здесь живет? В последние годы, когда центр привели в порядок, возникла причудливая «карта расселения». Соседи сверху в буквальном смысле находятся на более высокой ступени социальной лестницы. Здесь, на последних этажах, залитых светом и продуваемых морским ветром, легко обнаружить подлинники Ван Дейка или Йорданса. Внизу — магазин, обычно с продавцами-перуанцами или боливийцами (в отличие от соседнего Милана и других промышленных городов Северной Италии здешние иммигранты не из Африки, а в основном из Южной Америки). Они же проживают на 3—4 первых уровнях, куда почти не попадает солнце. А в подвалах часто устраиваются полулегальные общежития. Днем они не слишком заметны, зато их хорошо слышно ночью, особенно по вечерам в выходные. В мой первый генуэзский день, в субботу вечером, пока я искал нужное мне кафе, невольно прослушал целый концерт музыки народов мира, которая неслась из-под вполне респектабельных кондоминиумов…
Чтобы не сталкиваться с жильцами нижних (читай социальных) этажей, жители пентхаусов придумывают различные хитрости, например, к основному объему пристраивают частный лифт. Об этих устройствах я узнал от одного молодого генуэзца: после трех дней согласований с родителями (он даже сфотографировал меня на телефон, чтобы показать им — как в последнем фильме про Бонда) Марко наконец устроил мне экскурсию в их дом. Дверь в лифт открывается отдельным ключом. Сам он представляет собой эффектную стеклянную колбу, прикрученную к шершавой стене. Наверху при входе в квартиру — еще одна бронированная дверь, за которой скрывается огромный лофт, переходящий в террасу с садиком и видом на море… Впрочем, дверь на лестницу замуровывать не стали: по ней ходит прислуга.
Знатные семьи — вроде той, что я навестил, — в Генуе не редкость. Собственно, все восемь веков существования республики ею правили не столько официальные дожи, сколько несколько семейств, каждое из которых чаще всего тянуло одеяло на себя, но иногда вступало в коалицию с другим, естественно, против третьего. Родственные группировки сменяли друг друга у власти, порой изгонялись, и их место занимали новые, но система в целом сохранялась. Ее исторические следы легко обнаружить и в сегодняшней Генуе.

Матфей — Лаврентий — Петр

В центре средневекового города расположен храм Сан-Маттео с уютным двориком и садом. Долгое время он был усыпальницей прославленной семьи Дориа и буквально со всех сторон окружен их бывшими (и нынешними) дворцами. Адмирал Андреа Дориа — самый известный представитель рода и влиятельнейший генуэзец XVI века — и здесь оставил свой след: перестроил готический храм в богатом ренессансном ключе, сохранив лишь старый фасад. Если приглядеться, заметно, что в него вмонтированы странные объекты вроде мужского торса или античного саркофага. Дело в том, что лицевую стену Дориа превратили в своеобразный памятник собственным достижениям. На протяжении веков они размещали на нем «семейные» трофеи. Характерно, что трофеи эти не настоящие, а символические — речь идет об античных предметах. Они, очевидно, должны были усиливать звучание доблести, соотнося победы генуэзцев с деяниями героев прошлого. Например, справа от входа в храм во внешнюю стену вмонтирован позднеримский саркофаг с рельефом «Аллегория осени», который привез сюда флотоводец Ламба Дориа после победы над венецианцами при Курцоле в 1290 году. В нем он, кстати, и похоронен — где-то на уровне второго этажа. Примерно в те же годы сформировалась площадь перед храмом, и получилось, что рельеф гробницы Ламбы стал элементом общественного пространства, памятником спасителю республики.
Аллюзия 1. Драматическая
Похожим образом были некогда украшены семейные храмы и других патрицианских семей, в частности Фиески. Эта фамилия вошла в историю после событий 1547 года, когда представители семейства возглавили мятеж против тогдашних лидеров, Дориа, и убили наследника Андреа — Джанеттино (сюжет лег в основу знаменитой драмы Шиллера «Заговор Фиески в Генуе», 1780). Мятеж был жестоко подавлен, а его зачинщики лишились всех городских владений. В 1547 году по решению сената был разрушен и фасад семейного храма Фиески со всеми его мемориальными табличками, повествующими о героических деяниях рода.
Внутри храма среди прочих, обычных, гробниц Дориа выделяется, конечно, усыпальница Андреа, пышно украшенная мраморными фигурами и лепниной. Горят три свечи. Сам адмирал покоится в небольшой подземной целле — словно в трюме. По иронии судьбы при мне она оказалась… залита водой. Только блестят монетки — кто-то, видимо, кинул «на счастье». «Да, бывает, что заливает, особенно когда сильный дождь пройдет», — невозмутимо сообщает служка. Для него нет никакого мистического совпадения в том, что знаменитый мореплаватель покоится под водой. Напротив храма Сан-Маттео — еще один элегантный готический фасад. Над порталом латинская надпись: «Дворец подарен Сенатом Генуи Спасителю Родины Андреа Дориа в 1528 году». Из переулка его стремительно уходящий вверх полосато-серый фасад напоминает космическую станцию. Теперь сенатский подарок поделен на квартиры для богатых людей — их сдает князь Дориа-Памфили, который проживает в Риме, но время от времени лично приезжает проверить, как дела у жильцов... А буквально дверь в дверь — еще один дворец, принадлежавший опять-таки Дориа, на сей раз Ламбе. Он был выстроен на городские средства и подарен флотоводцу за уже упомянутую победу над венецианцами в 1290 году.

Площадь Сан-Маттео в центре города сформировалась восемь столетий назад. Вокруг — дворцы семьи Дориа, некоторыми продолжают владеть их потомки, генуэзско-римская семья Дориа-Памфили. Фото: Сергей Никитин

Аллюзия 2. Героическая
Заслуги Ламбы Дориа перед отечеством в самом деле были велики: в то знаменательное сражение флот венецианцев насчитывал 96 галер против 15 генуэзских, и тем не менее последние победили, во многом благодаря личному героизму адмирала. Когда в разгар боя был убит его сын, отец выбросил труп за борт, подчеркнув, что для него все воины равны. Этот эпизод в свое время произвел глубочайшее впечатление на Петрарку: в одном из писем он привел его в качестве примера «наивысшей доблести».
С крыши дворца открываются удивительные виды. В сторону моря — чередование объемов в духе Де Кирико. На запад, в сторону Ниццы, — геометрические формы небоскребов во главе с терракотовым муниципалитетом, прозванным горожанами «карандашищем» (Il Matittone). На восток резко уходит в гору хаотическая вязь черепичных крыш, антенн, террас, балконов-алтанок, переулков-ущелий, садиков и прочего маленького жилого счастья. «Озеленение» крыш произошло в последнее время, когда из Старого города стали потихоньку вытеснять портовую бедноту.
С террасы Дворца Ламбы хорошо виден и духовный центр Генуи — собор Сан-Лоренцо. Как и полагается кафедральным храмам, он представляет сложное переплетение разновременных мод и традиций. Не без грандиозности. Не без неоконченности (вторую колокольню на фасаде так и не построили). Готическая структура соседствует с поздними неоклассическим декорациями, примитивные фрески ex voto, созданные по обетам, — с богатыми барочными алтарями.
Но и в этом соборе самое неожиданное — под землей. Это ризница, знаменитая своим провокационным интерьером, автор которого — корифей итальянского дизайна Франко Альбини. В 1956 году он превратил ризницу в увлекательный лабиринт, где в кромешной тьме блистают лишь главные экспонаты огромной коллекции. Резкий контрастный свет и ракурсная подача выявляют самое интересное. Роскошная бронзовая касса для сбора средств на процессию Corpus Domini (праздник Тела Господня) напоминает модель немыслимого барочного линкора, в позднеготических статуях подчеркнута грациозность и гротескность. В отдельной комнатке — чаша зеленого стекла, которую генуэзские крестоносцы привезли из походов и почитали как Святой Грааль (сейчас установлено, что сосуд сделан на Востоке в IX веке). Уже на выходе обращаю внимание на остроумное объявление, напечатанное, видимо, настоятелем собора: «Выключи телефон, открой свое сердце».
Осталось в здешних окрестностях посетить Пьяцца Банки — площадь Лавок, оживленный островок в толще Старого города. Здесь находится замечательный памятник генуэзскому характеру, точнее, его знаменитому практицизму — церковь Св. Петра на Лавках (XVII век). Поскольку строилась она в торговом центре города, помещения по ее периметру с самого начала были проданы лавочникам. Сегодня в церкви с двумя небольшими симметричными колокольнями не служат — мало прихожан, зато в прилегающих лавках торговля идет так же бойко, как и 300 лет назад. А при храме-музее работает приветливый сторож лет шестидесяти. Живет по соседству, и работа эта ему нравится— интересные люди приезжают. Знакомая толкает меня в бок и на выходе говорит, что это известный чудак из очень богатой семьи. Действительно, что значит «жить поблизости»? Вокруг — сплошные палаццо главных городских семей, так что местный житель вполне может оказаться из Де Нигро, Узодимаре или Ломеллино. Не правда ли, символично: потомок банкиров и полководцев — за охраной храма?

Кредитная история

Но были у Генуи и другие времена, когда роль ее в мировой политике и экономике сложно было бы переоценить. Лучший памятник этой эпохи — дворец Сан-Джорджо, построенный в 1260 году как муниципалитет, а позже отданный таможне. Наконец, в 1407 году в нем обосновался Банк Св. Георгия (Сан-Джорджо), при котором дворец стал сердцем и лабораторией экономической жизни Европы. В правление Карла V и Филиппа II именно он финансировал амбициозную международную политику испанских Габсбургов. Как любят вспоминать в Генуе, процентов по долговым обязательствам тех лет здешней аристократии хватило для безбедной жизни до середины XIX века. Между прочим, именно с этим банком связывают изобретение moltiplico — начисления процентов на проценты (1371 год).
Впрочем, и сама Генуэзская республика часто оказывалась на грани банкротства, поэтому начиная уже с середины XII века и ее собственное правительство прибегало к частным займам. В обмен на деньги кредиторы получали от государства право сбора некоторых налогов. Бурная внутри- и внешнеполитическая жизнь Генуи привела к тому, что кредиторов со временем стало очень много. Для регулирования государственного долга 23 апреля 1407 года особым декретом все они были объединены в товарищество, которое получило имя покровителя города — Св. Георгия. Так началась история банка, который вскоре превратился в своеобразное «государство в государстве» (так писал о нем еще Макиавелли) со своей монетой, вооруженными силами и флотом, а также колониями, среди которых были и Корсика, и крымская Кафа. Управлялся банк советом из восьми протекторов, избираемых на год из числа знатных вкладчиков. О несомненной мощи этого учреждения свидетельствуют права, которыми его руководители пользовались для взимания долгов с неплатежеспособных господ: вплоть до казни и отлучения от церкви (это право было даровано банку папой Пием II в середине XV века).
Я знаю, что дворец закрыт для посещения — теперь здесь находится дирекция порта, поэтому готовлюсь к встрече с охраной — достаю удостоверение и экземпляр журнала. Но оказывается, что здесь все милы и благожелательны: меня сразу же проводили к Франческо Фрументо, сотруднику расположенного тут же архива порта. Его отец был простым портовым рабочим, а сам он выбился в люди, окончил университет и увлекается историей города. Он и показывает мне весь дворец, начиная с зала Капитанов, созданного реставраторами конца XIX века на месте более старых помещений. Именно сюда перенесли самые ценные образцы пластики, прежде всего тронную статую банкира Франческо Вивальди — того, кто ввел понятие «сложного процента» (проценты на проценты). Эта статуя была установлена в 1468 году, за ней последовали другие. Все они снабжены подробными посвятительными табличками. Надпись под фигурой Вивальди превозносит его великолепные личные качества и приглашает всех следовать его примеру. Кроме того, выделяется статуя Амброзио де Нигро, установленная еще при жизни в знак благодарности за замирение восставшей Корсики, тогдашней колонии Банка Св. Георгия. Франческо уверяет, что статуей, в свою очередь, банк намеревался замирить самого Нигро, известного своим необузданным нравом. В другом зале, сохранившемся с XVI века, центральное место занимает статуя представителя рода Гримальди — того самого, что сегодня правит в Монако.
Аллюзия 3. Генеалогическая
Гримальди принадлежали к четырем самым знатным семьям Генуи, наряду с Дориа, Спинола и Фиески. Считается, что один из них — Франческо по прозвищу Коварный — в 1297 году хитростью захватил замок Монако, переодевшись вместе со своими людьми монахами-францисканцами. Правда, сегодня историки оспаривают достоверность этого происшествия. Однако оно по-прежнему отражено на гербе княжества, где присутствуют фигуры двух монахов, вооруженных мечами.
Впрочем, известно, что за памятниками стоял своеобычный прейскурант: за оставленное банку наследство до 25 000 лир полагалась мемориальная доска, от 25 000 до 50 000 — бюст, от 50 000 до 100 000 — статуя в полный рост и, наконец, от 100 000 — тронная статуя.
Неудивительно, что больше всего на стенах здания мемориальных табличек. Впрочем, не только в честь жертвователей. На самом видном месте средневекового фасада, прямо над главным входом — мраморный маскарон с головой льва, привезенный генуэзцами из разграбленного ими венецианского дворца в Константинополе. Рядом — табличка, напоминающая, что в темнице внутри здания (в те времена, когда здесь еще была таможня) томился венецианский военнопленный Марко Поло. По самой распространенной версии, тут он и надиктовал свою книгу сокамернику-пизанцу...
Вообще, знаменательные для всего мира события происходили здесь не раз — даже в недавней истории. Например, весной 1922 года в Геную съехались дипломатические миссии основных европейских держав. Конференция проходила в Сан-Джорджо и длилась более месяца — с 10 апреля по 19 мая: за громадным столом в зале Капитанов обсуждались экономические отношения в послевоенном мире. Впервые на международный форум пригласили и делегацию Советской России. В ответ на ее признание Европа хотела получить обязательства по погашению царских долгов, на что наши соотечественники, конечно, идти не собирались. Встреча могла бы окончиться для нас безрезультатно, если бы глава советской делегации Георгий Чичерин не добился отдельного соглашения с веймарской Германией на встрече в курортном предместье Рапалло. Так Советская Россия де юре стала субъектом международного права.
А о банке остается сказать лишь то, что после французской оккупации 1797 года он утратил свое значение и официально закрылся в 1816-м, когда Генуя была присоединена к Сардинскому королевству. Дворец Сан-Джорджо ветшал, пока в конце XIX века его не передали богатому порту — тогда и началась реставрация. Но банковская история Генуи не закончилась: долгие годы в городе находилась штаб-квартира крупнейшего банка Италии — Credito Italiano, активно работавшего в том числе и с Советским Союзом. На его основе в 1998 году был создан UniCredit — на сегодня одна из крупнейших кредитных организаций в мире. В 1990-х годах появился и новый Банк Св. Георгия — сейчас это часть группы UBI Banca.

Доска почета

	Андреа Дориа (1466— 1560) — известный флотоводец и политик. В 1528 году освободил Геную от французов, восстановил республику и создал фундамент для экономического процветания, инициировав полуторавековой союз с Габсбургами
	Христофор Колумб (1446?—1506) — принято считать, что родился в Генуе, в семье ткачасуконщика (домик пред полагаемого отца существует и сегодня). Переписка с флорентийским ученым Паоло Тосканелли привела его к мысли о поиске кратчайшего пути в Азию, в результате чего в 1492 году открыл Америку
	Никколо Паганини (1784—1840). Родился в бедном квартале Генуи. Свою любимую скрипку работы мастера Гварнери музыкант завещал Генуе, теперь она хранится в здании муниципалитета. Право сыграть на ней получает победитель ежегодного Генуэзского конкурса скрипачей имени Паганини
	Джузеппе Мадзини (1805—1872) — теоретик классического национализма, вдохновитель объединения Италии. Один из триумвиров Римской республики 1849 года, сотрудник и главный редактор многочисленных газет. На его похороны пришло более 50 000 человек. Покоится на генуэзском кладбище Стальено
	Уроженец Генуи Эудженио Монтале (1896— 1981) — поэт, лауреат Нобелевской премии по литературе за 1975 год. Несмотря на очень непростой (даже для самих италь янцев) слог, переведен на русский
	Фабрицио де Андре (1940—1999) — самый известный и влиятельный итальянский бард. Его песни «Маринелла», «Розовый ротик» и «Король Карл вернулся с войны» знает наизусть вся Италия. По ним учат итальянский язык и в российских университетах
	Ренцо Пьяно (р. 1937) — один из самых влиятельных архитекторов в мире. Кредо — высокоэкологичный хайтек. После перестройки части Старого порта был назначен автором концепции реконструкции центра Генуи. На вопрос, каким будет город будущего, отвечает: «Надеюсь, таким же, как город прошлого»

Источник

Компания "Арт Колор Групп" предлагает Вам услуги по прямой полноцветной печати на ПВХ с высоким разрешением, кроме того Вы сможете заказать у нас любой вид полиграфии, печать на коже, изготовление и размещение наружной рекламы, а так же демонтаж рекламных площадей любой сложности.