Будапешт: осень красного цвета. Часть I

Ровно полвека назад в братской Венгрии под влиянием провозглашенного на XX съезде КПСС курса на десталинизацию произошли события, принявшие трагический оборот: наши войска вторглись на территорию суверенной страны с целью сменить ее правительство. Долгое время об этом сюжете послевоенной истории было принято вспоминать так, «как нужно было нам» — в рамках стереотипов, выработанных коммунистическим агитпропом и тайной полицией. Но и нынче, во времена свободы слова, когда историки получили доступ в архивные закрома КПСС, события «Будапештской осени» так и не сложились для большинства из нас в целостную картину. Многое и на сегодняшний день остается неясным.

На рассвете 3 ноября 1956 года югославский посол в СССР Велько Мичунович в полном недоумении записал в своем дневнике: «Все это чрезвычайно странно. Дела развиваются, как во время войны; впрочем, это и есть война, и обстановка все больше усугубляется: первая и могущественнейшая держава социализма затевает поход против «братской страны», одного из членов своего лагеря. Подобного в истории социализма еще не бывало!» Оставался всего день до «второго вмешательства» — таким эвфемизмом назвали потом действия Советской Армии на территории Венгрии, начавшиеся 4 ноября 1956-го.

Матьяш Ракоши в 1948—1956 годах возглавлял Венгерскую партию трудящихся (ВПТ). Этот убежденный сталинист с 1940 года жил в Москве, а на родину вернулся с советскими войсками в 1944-м. Когда летом 1956 года его положение пошатнулось, генсек «по привычке» сбежал в СССР

Почему восстала Венгрия?Массовое восстание, потрясшее основы системы, могло произойти в любой стране социалистического блока, а вот произошло именно в Венгрии. Почему же? После 1945 года лидер Венгерской компартии Матьяш Ракоши и его окружение делали в стране то, чему учил Сталин: укрепляли всевластие партийной верхушки и органов госбезопасности, развязывали массовые репрессии, раскулачивали крестьян и подавляли инакомыслие, вели разорительную индустриализацию... Подобные разрушительные социально-политические процессы происходили и в других странах Восточной Европы. И все же отличия были. Вот одно из них: к моменту, когда Хрущев сделал знаменитый «секретный доклад» на XX съезде КПСС, в Венгрии уже имелся опыт десталинизации и борьбы за реформы, связанный с первым пребыванием во главе правительства Имре Надя (1953—1955 годы; о втором трагическом взлете этого политика мы еще поговорим). Парадоксально: после смерти «кремлевского горца» Надя назначили премьером именно по настоянию советского руководства, вышло же, что его инициативы по реабилитации жертв репрессий и ограничению партийного произвола ударили по политике Москвы. Неудивительно, что Надь вскоре потерпел поражение в противоборстве с оставшимся во главе партии Ракоши и отправился в отставку.
Весной и летом 1956 года требования умеренной оппозиции еще сводились только к возвращению на пост популярного «народного премьера» и продолжению его демократических реформ — под руководством компартии. СССР сделал вид, что поддался давлению: в июле Ракоши сместили, и партию возглавил… Эрнё Герё — в консерватизме не уступавший своему предшественнику.

Жители Будапешта вышли на улицы, чтобы поддержать революцию

Небархатная осеньК концу октября накал общественного недовольства достиг критической точки, и 23 октября 1956 года в Будапеште вспыхнуло антикоммунистическое восстание. Советские войска — и те, что находились «на месте», и срочно переброшенные из СССР и Румынии — вмешались немедленно, и все же восстание в считанные дни смело с политической сцены ставленников Москвы. На местах власть перешла к стихийно возникшим революционным и национальным комитетам, на предприятиях — к рабочим советам, и к концу октября в Венгрии фактически победила демократическая революция. Лозунги ее повергли советских лидеров в шок: мадьяры требовали восстановления национального суверенитета (вывода советских войск!) и свободных выборов на многопартийной основе. Под ногами наследников Сталина, свято веривших в неколебимость социалистического блока, земля заходила ходуном. Первоначальные попытки подавить вооруженное восстание провалились. Более того, Надь, 24 октября вновь вставший во главе правительства, признал справедливыми требования повстанцев, и с ним солидаризировалось обновленное руководство компартии, включая первого секретаря Яноша Кадара.
30—31 октября советские войска, «не попрощавшись», покинули бурлящий Будапешт. В течение следующих нескольких дней Венгрию раздирали попеременно то революционная эйфория, то страх. Истинные намерения Москвы не были ведомы никому.

Двуликий Янош

Исход событий известен: 4 ноября 1956 года 16 советских дивизий приступили к наведению «порядка»: штурмовали столицу и, сломив сопротивление повстанцев, свергли правительство Надя. Во главе Венгрии встал сформированный накануне в Москве Совет министров, который согласился возглавить тот же самый Кадар, который за несколько дней до того в программной речи по радио объявил о победе «славного восстания венгерского народа». Гораздо меньше известно о том, что происходило в дни «Будапештской осени» в стенах Кремля, где определялась тогда судьба не одного только Будапешта, но и всего советского блока.
Вновь открытые документы из архивов КПСС предоставляют читателю возможность поприсутствовать на закрытых заседаниях, где принимались решения, связанные с интервенцией. Заглянем в ценнейший источник — черновые протоколы, которые вел на заседаниях Президиума ЦК заведующий его Общим отделом В.Н. Малин. Записи уникальны: они позволяют подслушать горячие дискуссии вождей, ломавших головы над путями выхода из венгерского тупика.

Памятник Сталину стоял на Площади героев, а сюда, на площадь актрисы Луизы Блахи в центре Будапешта, голову вождя притащили после его «свержения» 23 октября

«Сводки с фронтов»…23 октября 1956 года. Около 10 вечера в Президиуме по-прежнему нет единства по вопросу о вооруженном вмешательстве. Резко против выступает Микоян. Он ссылается на неподготовленность акции и возможную острейшую реакцию венгров. И время быстро докажет его правоту: когда на рассвете 24 октября советские части вошли в Будапешт, внутривенгерская политическая борьба немедленно приняла национально-освободительный характер. Не располагавшие четкой диспозицией, не знавшие города, лишенные поддержки пехоты, советские танкисты и их машины стали легкой добычей повстанцев, вооруженных бутылками с горючей смесью, во всем мире известной под ироническим названием «коктейль Молотова». За первые четыре дня боев советские войска потеряли около 300 человек убитыми; сил для наведения порядка в двухмиллионном Будапеште не хватало. Уже 24 октября ряд важных объектов оказался в руках вооруженных групп повстанцев. Полиция бездействовала, целые подразделения переходили на сторону восставших. Словно парализованные, замерли и лидеры страны — Надь с Кадаром. Потеряла остатки авторитета компартия, включая и реформаторское крыло...
Однако тогда, 23-го, в Кремле возобладала, как видим, точка зрения «ястребов». Это неудивительно. Удивительно другое: очень скоро они будут вынуждены сами отступиться от нее! Как показывают записи заседаний, 25—27 октября в Кремле еще ожесточенно спорят, колеблются между двумя сценариями. Первый, исходивший от Надя, предлагал пойти на уступки массовому движению, попытавшись таким путем укрепить позиции власти. Второй — был нацелен на завершение начатого: беспощадно подавить «мятеж» и заменить правительство (позиция Ворошилова и Молотова).
28 октября чаша весов склоняется в сторону уступок. «Занять позицию поддержки нынешнего правительства, — выразил Булганин мнение, поддержанное Хрущевым, Жуковым, Шепиловым, — иначе оккупацию надо проводить. Это нас втянет в авантюру». Маленков предложил объявить повстанцам амнистию. С оговорками согласился «выразить доверие» Надю и Молотов. Последним сдался Ворошилов, в словах которого слышалась скорее паника, чем убежденность: «Если бы хоть группа создалась, могли бы оставить войска. Не на кого опираться. Иначе война».
В этот день, согласовав свои действия с Москвой, премьер-министр ВНР выступил с программным заявлением: правительство объявило перемирие, признав восстание «широким национально-демократическим движением», сплотившим венгерский народ в борьбе за независимость и демократические свободы. Надь наметил способы скорейшего удовлетворения справедливых социальных требований трудящихся и объявил о ликвидации ненавистного Управления госбезопасности.

Кровавый четверг
Днем 25 октября на площади Лайоша Кошута при разгоне собравшейся у парламента многотысячной манифестации был убит 61 и ранено 284 безоружных манифестанта. Расстрел, о котором находившиеся в Будапеште Микоян и Суслов немедленно сообщили в Москву, подлил масла в уже разгоревшийся огонь вооруженного восстания.

Телеграмма А.И. Микояна и М.А. Суслова из Будапешта в ЦК КПСС
25 октября 1956 г.
(Строго секретно, вне очереди)
Сегодня, 25 октября, после успокоения положения к утру, в середине дня вновь положение в Будапеште осложнилось. На парламентской площади собралась огромная толпа, которая на требования советских военных отказывалась расходиться. К тому же по нашим войскам было сделано несколько выстрелов с крыш прилегающих домов и был зажигательной бутылкой зажжен наш танк. В результате всего этого был открыт огонь и, как сообщают, было убито 60 человек венгров, не считая раненых.

Кроме того, у здания самого ЦК ВПТ на глазах у т. Серова разгорелась перестрелка между нашими танкистами и венгерской ротой, прибывшей для усиления охраны здания ЦК. Танкисты заподозрили в прибывших повстанцев. В перестрелке убито 10 человек из венгерской роты и 1 тяжело ранен. Это произошло, когда мы заседали с венгерскими товарищами в ЦК, причем пулеметчик из нашего танка дал очередь из крупнокалиберного спаренного пулемета по окнам зала заседания. Посыпалась штукатурка, что вызвало панику среди венгерских руководящих работников, и они перебрались в подвал, который, однако, оказался не готовым для работы в нем, после чего снова вернулись наверх и продолжали работать. Эти два случая сильных перестрелок усилили возбуждение в городе, по улицам во второй половине дня дефилировали мирные демонстранты с национальными и траурными флагами...

Корреспондент британской Daily Mail Ноэл Барбер писал в те дни: «Русские сильно недооценили боеспособность восставших... Город медленно и мужественно умирает, каждая улица представляет собой кладбище»

«Иначе — война»Казалось, в кремлевском обсуждении венгерской темы наступил окончательный перелом. Советское руководство решило: восстание не оставляет иного пути, кроме полного вывода войск из Венгрии и пересмотра системы отношений со странами соцлагеря.
Из протокольной записи заседания Президиума ЦК КПСС от 30 октября 1956 года
Хрущев: Принять Декларацию сегодня о выводе войск из стран народной демократии (обсудить эти вопросы на сессии Варшавского пакта) с учетом мнения той страны, в которой наши войска находятся… Один документ к венграм, другой — к участникам Варшавского пакта...
Молотов: Сегодня написать обращение к венгерскому народу, чтобы немедленно вступить в переговоры о выводе войск. Есть Варшавский Договор. Обсудить вместе с другими...
Шепилов: Ходом событий обнаружился кризис наших отношений со странами народной демократии. Антисоветские настроения широки. Глубинные причины вскрыть. Основы остаются незыблемыми. Устранить элементы командования, не дать сыграть на данной ситуации, ряд мер продумать в наших отношениях. Декларация — первый шаг. Обращение к венграм делать не следует. О вооруженных силах: мы стоим на принципах невмешательства. С согласия правительства Венгрии мы готовы вывести войска. Придется долго вести борьбу с национал-коммунизмом.
Жуков: Согласен с высказанным соображением т. Шепилова. Главное, решить в Венгрии. Антисоветские настроения широки. Вывести войска из Будапешта, если потребуется — вывести из Венгрии.

Приказано ликвидировать
Расстрел на площади Кошута, вошедший в историю как «кровавый четверг», произошел, однако, не из-за провокации (которая, по свидетельству многих очевидцев, тоже имела место), а потому что митингующие… «вступили в дружественный контакт» с советскими танкистами, охранявшими парламент! Экипажи нескольких советских машин, не желая «стрелять в братьев-трудящихся», позволили водрузить на свои машины трехцветные венгерские флаги и даже братались с демонстрантами. В ЦК венгерской правящей партии, где с 9 утра шло заседание Политбюро с участием Микояна и Суслова, была принята следующая информация: «Тов. Илона Виг из V района докладывает: мимо Университета им. Этвеша сотни людей, студенты с национальными флагами движутся к парламенту. С ними советские танки. 4 советских танка перешли на их сторону, говорят, что не будут стрелять в рабочих. Молодежь забралась на танки…»

По-видимому, после этого советские войска получили приказ о разгоне митинга. Кто конкретно его отдал, до сих пор неизвестно, в открытых архивах документы отсутствуют. Ясно одно — Москва смертельно испугалась массового разложения, неповиновения своих частей в Венгрии. Бойня началась в 11 утра и длилась всего 20 минут. Согласно отчету Суслова, срочно вызванного 28 октября на заседание Президиума ЦК КПСС, «был открыт огонь. 70 убитых из населения». А в архиве Министерства обороны Венгрии сохранился рапорт начальника Генштаба генерал-майора Л. Тота, где о событиях 25 октября сказано: «Советские войска получили приказ ликвидировать демонстрацию у парламента. И они его выполнили...»

Призрак XX съезда

Вечером 30 октября появился один из самых загадочных документов хрущевской эпохи — Декларация Правительства СССР об основах взаимоотношений с социалистическими странами. Ход ее обсуждения в Президиуме ЦК показывает: «дух XX съезда» имел некоторый, хоть и зыбкий, шанс возобладать в советской внешней политике. В декларации, переданной по радио тем же вечером, говорилось: «В целях обеспечения взаимной безопасности социалистических стран Советское Правительство готово рассмотреть с другими социалистическими странами — участниками Варшавского договора — вопрос о советских войсках, находящихся на территориях указанных выше стран». Документ расценивал события в Венгрии как «справедливое и прогрессивное движение трудящихся», к которому примкнули и реакционные силы.
Декларация могла радикально изменить ситуацию в мире, и это сразу поняли в Вашингтоне. На совещании в Белом доме шеф ЦРУ Аллен Даллес заметил: это публичное заявление — одно из самых серьезных, какие только поступали из Советского Союза со времен окончания Второй мировой войны». Эйзенхауэр усомнился в искренности намерений Советов, но и он был готов к встречным шагам. По мнению американского президента, одним из возможных ответов мог быть вывод сухопутных войск США из Западной Германии.

Источник

Компания "Арт Колор Групп" предлагает Вам услуги по прямой полноцветной печати на ПВХ с высоким разрешением, кроме того Вы сможете заказать у нас любой вид полиграфии, печать на коже, изготовление и размещение наружной рекламы, а так же демонтаж рекламных площадей любой сложности.   

Как вылечить какаду?

Казалось бы, какая разница, кого лечить — собаку или свинью, курицу или попугая? Отличие, причем кардинальное, лежит в основе традиционной и современной ветеринарии. Основная задача первой — уменьшить убытки владельца. Она не прибегает к сложному и дорогому лечению, стоимость которого сопоставима с ценой самого «пациента», а в ряде случаев (если животное утратило хозяйственную ценность или заражено опасной инфекцией) рекомендует ускорить его смерть. Современная же ветеринария исповедует те же принципы, что и «человеческая» медицина: жизнь пациента — высшая ценность, и для ее спасения должно быть сделано все возможное.

Знаменитый английский ветеринар и писатель Джеймс Хэрриот заметил, что в конце 30-х годов прошлого века, когда он начинал работать в городке Дарроуби графства Йоркшир, ветеринария была ориентирована в основном на сельскохозяйственных животных. Но прошло всего два десятилетия, и большинство его пациентов уже составляли собаки, кошки и прочие домашние любимцы. Что же касается жителей городов, то они, по всей видимости, компенсируя нехватку общения с природой, с особым удовольствием «прописывают» в квартирах самых разнообразных животных, и этим новым членам семей тоже требуется медицинская помощь.

Такие пациенты, как этот леонбергер, с трудом умещаются на операционном столе. Собаке предстоит операция на голосовых связках

Ветеринарная клиника Утрехтского университета. В ее арсенале — компьютерная томография, ультразвуковые исследования и даже все необходимое для пересадки органов. Здесь лечат анемию и искривление позвоночника, сердечную недостаточность и переломы конечностей, удаляют опухоли, принимают роды и исправляют прикус. Практически все, что придумала современная медицина для лечения людей, здесь применяется к братьям нашим меньшим.Однако общность подхода не отменяет важных различий между медициной и ветеринарией. Обычный врач должен знать анатомию и физиологию одного биологического вида, ветеринар — множества. Конечно, подавляющее большинство пациентов университетской клиники составляют собаки и кошки, но и всякого прочего зверья тоже хватает: лошади, хорьки, хомячки, попугаи, голуби, утки, ящерицы, черепахи, змеи... И у каждого — свое внутреннее устройство, свои характерные болезни, свой набор паразитов. А потому и лечение должно быть назначено с учетом этих особенностей.
Другая принципиальная трудность ветеринарии состоит в том, что пациент не может описать врачу свои ощущения. И на его сотрудничество в лечении врач тоже рассчитывать не может. Особые навыки общения с животными могут убедить того или иного зверя спокойно перенести осмотр или укол. Но даже самая дрессированная собака или покладистая кошка, будучи предоставлены сами себе, непременно выдернут из своих вен капельницы, изгрызут повязки или слижут нанесенную мазь. Им невозможно объяснить, что нужно несколько минут лежать неподвижно, пока рентгеновский аппарат или томограф выполнит свою работу. Поэтому помимо обычного медицинского оборудования в ветеринарных клиниках есть и специфическое, например особые воротники, не позволяющие четвероногому пациенту вмешиваться в лечебный процесс.

Пока работает рентгеновский аппарат, пациент должен сохранять неподвижность. Но как эту задачу объяснить какаду! Оказывается, у ветврачей клиники есть отработанные приемы, позволяющие усмирить на время самых беспокойных больных

Спокойствие подопечного больного и его доверие к врачу — отдельная и очень большая проблема ветеринарии. Уже самой атмосферы большой клиники — чужой территории с резкими запахами, множеством незнакомых людей и иных существ и полным отсутствием убежищ — достаточно, чтобы если не перепугать, то заставить нервничать любое нормальное животное. А потом к этому добавляются яркий свет ламп, холодные поверхности столов, привязанные лапы, прикосновения инструментов... И самое главное — жуткое ощущение полной собственной беспомощности и беззащитности. Даже совершенно безболезненные процедуры, вроде подрезания перьев или шлифовки когтей, вызывают у бессловесных пациентов неукротимое желание как можно быстрее удрать отсюда.Но, наверное, самое тяжелое — это очнуться в незнакомом месте с кружащейся головой, непослушными лапами, болью в прооперированном боку по соседству с такими же мыкающимися страдальцами. Чтобы уменьшить неизбежный в такой ситуации стресс, руководство клиники разрешает хозяевам оставаться рядом со своими питомцами или же с ними в послеоперационных боксах дежурят студенты ветеринарного факультета, часто ночуя вместе с приходящими в себя от наркоза пациентами.

Анорексия, то есть отказ от пищи» часто является симптомом какого-нибудь серьезного заболевания, поэтому больную бородатую агаму кормят принудительно

...Конечно, всегда найдутся люди, которые скажут, что компьютерные томографы, дорогие лекарства и персональные сиделки для собак и хамелеонов — это пир во время чумы. Для чего нужны эти клиники, если миллионы детей умирают от нехватки самых дешевых вакцин и витаминов? Что можно на это ответить? Ведь и само содержание экономически бесполезных животных, скармливание им высококачественной белковой пищи, которой так не хватает жителям беднейших стран, — блажь. Да и сама привязанность к любимому существу — тоже роскошь, причем самая большая, какую только можно придумать. Но когда этому существу больно, когда оно страдает и может умереть, мы мчимся в ветеринарную клинику, и все соображения о социальной справедливости уже не имеют никакого значения.Впрочем, продвинутая ветеринария приносит человечеству и вполне практическую пользу. Современная медицина — игра с очень жесткими правилами, в ней на пути любого новшества стоит множество барьеров, призванных гарантировать пациенту наилучшее лечение из всех возможных. Конечно, применение того или иного лекарства или процедуры в ветеринарной практике основано на лабораторных исследованиях и клинических испытаниях — точно так же, как и в «человеческой» медицине. И все же здесь у врача чуть больше свободы, а значит, и шансов найти новые пути лечения, которые потом могут оказаться пригодными и для людей: несмотря на все межвидовые различия, многие болезни у нас и наших четвероногих друзей — общие.

Источник

Компания "Арт Колор Групп" предлагает Вам услуги по прямой полноцветной печати на ПВХ с высоким разрешением, кроме того Вы сможете заказать у нас любой вид полиграфии, печать на коже, изготовление и размещение наружной рекламы, а так же демонтаж рекламных площадей любой сложности.   

Тайное послание сурма

В труднодоступном районе на стыке границ Эфиопии, Кении и Судана живет племя сурма, отгородившееся от внешнего мира. С окончанием сезона дождей мужчины-сурма устраивают жестокие поединки. По традиции перед ними взрослые и дети с серьезностью предаются кропотливой работе: разрисовывают друг друга с головы до ног причудливыми узорами. И в этой росписи по телу, в извилистых линиях и кругах, в изысканно-причудливых узорах, возможно, скрыты неведомые нам, людям иной культуры, глубокий смысл и тайные знаки.

Сурма — самые оригинальные декораторы человеческого тела. В мазках немудреного природного красителя они выражают свое настроение, отношение к окружающей их действительности, а возможно, зашифровывают призыв к соплеменникам

Вообще-то говоря, сурма раскрашивают свои тела (этнографы называют это занятие бодипейнтингом) не только перед поединками, но и по самым разным поводам, а порой и без повода, под настроение, делают они это удивительно умело. Раскрашивают преимущественно двумя красками — белой (природный мел) и оранжево-красной (охра). Белый цвет служит, как правило, фоном, а цвет охры — основным оттеночным. Рисуют на теле просто влажными пальцами, счищая с кожи, а у большинства из них она имеет приятный темно-коричневатый цвет, предварительно нанесенный на тело и засохший мел. Придать себе такую «грунтовку» нетрудно, достаточно окунуться на время в корыто с хорошенько разведенным в воде толченым мелом, а потом дать молочно-белой взвеси высохнуть на себе сплошным белым налетом. Цветов, таким образом, получается три: белый, темно-коричневый (цвет тела) и оранжево-красный.
Последним сурма пользуются меньше и бережнее. Красная краска у них скорее праздничная. Этот цвет — в большей степени привилегия женского и отчасти детского «макияжа», нежели мужского, хотя и сильный пол также изредка пользуется ею. Охрою наносят яркие, доминантные, точки, а также заполняют или оттеняют контуры узоров, прорисованных на теле пальцами. Если белый фон обычно блеклый и полупрозрачный (сквозь засохший мел заметно просвечивает кожа), то пятна охры обычно яркие, сочные. Это благодаря добавлению в краску животного масла или жира. Зеркалами сурма не пользуются, а потому узоры наносят не сами себе, а друг другу, и тут, конечно, есть свои выдающиеся мастера.
Изначально раскраска тела у этого народа имела, скорее всего, ритуальное значение, поэтому здесь со временем выработались свои каноны. Самым распространенным в телесном орнаменте сурма, и до некоторой степени каноническим, можно считать узор из ряда параллельных волнистых линий, наносимых вертикально от шеи и плеч до колен. Реже такой волнистый узор усложняется добавлением к нему прямых линий, точек, дополнительных завитушек на груди и плечах.
Волнистая линия почти всегда плавная и правильная: отклонение влево равно отклонению вправо. Острые углы или ломаные геометрические фигуры в каноническом рисунке сурма редки. В раскраске мужских лиц преобладает все та же волнистая линия: ото лба в обход глазниц к носу, затем от носа, огибая рот, к скуле и вновь к подбородку. Узор правой половины лица всегда зеркально повторяется в левой. В макияже девичьих и особенно детских лиц часто встречается мотив «солнышка»: белый круг, обводящий овал лица с радиальными лучами от центра к краям, или тот же круг, но с белыми и оранжевыми крапинками внутри, словно семена подсолнуха.

Оранжевый цвет росписи придает охра. Ее сурма используют редко, например по праздникам, чтобы украсить смуглые тела своих женщин и ребятишек

Существует мнение, что тот или иной орнамент содержит некое «зашифрованное послание». Подтвердить или опровергнуть это трудно, но, возможно, отдельные элементы рисунка действительно «говорящие». Не исключено, что изначально они графически воплощали имя или прозвище их носителя, а может быть, указывали на принадлежность к определенному клану.
По разному поводу раскраска наносится разная. Например, если раскраска боевая, то рисунок на теле может означать воплощенный в линиях и красках боевой клич, типа «Я — твоя смерть». А если раскраска, напротив, праздничная или предбрачная, то орнамент на теле девушки может говорить: «Возьми меня» или «Я стану плодовитой». Но это лишь предположения. Женщину-сурма спрашивать о значении картин на ее теле бесполезно. За женщин у сурма говорят мужчины, они же их и раскрашивают.

За неприступными скалами

Сурма — одно из самых интересных и малоизученных племен в мире. Они живут в междуречье Омо, Баро и Белого Нила, редко посещаемом исследователями. Из-за сложного рельефа, тяжелого климата и полного отсутствия дорог, связи и прочей современной инфраструктуры эти места не контролируются центральным правительством Эфиопии. Сюда нельзя добраться автотранспортом, даже самые мощные внедорожники не могут преодолеть топкую кашу, в которую превращаются тамошние плодородные рыхлые почвы в сезон дождей, и уж тем более взобраться по почти отвесным склонам, которые ведут из зараженных малярией влажных низин на вершины горных плато, где обитает это племя. Часто даже мулы не в состоянии преодолеть эти невероятные эскарпы, вздымающиеся вверх на несколько сот метров почти под прямым углом.

Девушки-сурма встречают новую луну, вплетая в волосы пучки травы и тонкие ветки. А вообще, прически женщин-сурма изумительны, так только африканки умеют себя «подать»

Малая изученность сурма объясняется не только их географической изоляцией, но и нежеланием общаться с иноплеменниками. Сурма — народ гордый. К европейцам, в противовес досужим домыслам новейших «исследователей», они относятся не агрессивно, но с оттенком некоторого высокомерия и отчасти даже пренебрежения. Дети сурма, в отличие от большинства африканских детишек, не будут, наученные взрослыми, хватать вас за руки и одежду, кричать в след «you-youyou » и клянчить «мани».
Сурма позволят их сфотографировать, но никогда не будут навязчиво совать свои физиономии в объектив вашей расчехленной камеры. Напротив, они равнодушно отвернутся от вас, демонстрируя всем своим видом (насколько искренне, тут уж трудно сказать), что вы, вместе со всеми своими техническими побрякушками и возней вокруг них, им совершенно неинтересны.
Если вы попросите сурма попозировать вам перед камерой, он, скорее всего, не откажется, но назовет вам сумму, которую вы обязаны будете ему заплатить. При этом цена может оказаться совершенно несуразной (ценности бумажных денег они совсем не понимают: внутри племени основную роль до сих пор играет натуральный обмен), а потому эти бумажные «фантики» они принимают за некое «правило игры» и пользуются ими, лишь когда приходят на рынки эфиопских селений. Если плата за снимок покажется вам чрезмерной и вы попытаетесь ее снизить, то сурма не станет торговаться с вами, как не преминули бы сделать их более «цивилизованные» соседи, он, полный достоинства, просто отправится заниматься своими делами. Во всяком случае, так было лет пятнадцать назад, когда сурма редко баловали своими визитами белые люди.

Канонические элементы узоров на детских телах перемешаны с нововведениями, появившимися в недавнее время. Плавные волнистые линии, которые наносят пальцами от шеи до колен, «натыкаются» на перекрестья и резкие повороты

Даже среди родственных и живущих по соседству племен сурма выделяются яркой индивидуальностью. Например, поединками на крепких полутораметровых палках «донга», которыми они владеют не хуже шаолиньских монахов; а еще — особыми дощечками, которые женщины вставляют себе в нижнюю губу, и, наконец, оригинальной декоративной «живописью» по телу. Но если палочные поединки, устраиваемые по окончании сезона больших дождей и в преддверии выбора невест, — исключительная забава сурма, то губные дощечки и бодипейнтинг присущи и их соседям — племенам каро, мурси и другим. Однако у сурма эти дощечки самые большие по размеру, а бодипейнтинг — самый выразительный.

Источник

 

Компания "Арт Колор Групп" предлагает Вам услуги по прямой полноцветной печати на ПВХ с высоким разрешением, кроме того Вы сможете заказать у нас любой вид полиграфии, печать на коже, изготовление и размещение наружной рекламы, а так же демонтаж рекламных площадей любой сложности.   

 

Северная столица знаний. Часть II

Женщина-легенда. Встреча с внуком «космополитов». Подвал анархистов

Людмила Алексеевна Вербицкая, первая женщина-ректор за всю историю Санкт-Петербургского университета, — человек уважаемый и известный не только в университетских кругах. Помимо ректорства она выполняет еще массу функций, список которых бесконечен: заместитель председателя Совета при Президенте РФ по науке, технологиям и образованию, член Совета по присуждению премий Правительства РФ в области науки и техники и так далее. Л.А. Вербицкая представляет нашу высшую школу за рубежом как один из главных инициаторов вступления России в Болонский процесс (имеется в виду формирование единого европейского образовательного пространства).

График у ректора очень напряженный. «Три раза в неделю я провожу в Москве по два-три часа: на коллегиях разных министерств, заседаниях Совета по русскому языку и президиумах Президентского совета, — рассказывает Людмила Алексеевна. — Кроме того, я добываю деньги для университета». Несмотря на немыслимое количество административной работы и командировок, она продолжает преподавать, и студенты, конечно, стараются не опаздывать на ее занятия.

Ректор Л.А. Вербицкая принимает приветствия на заседании Ученого совета

Разговаривать обо всем, что связано с ней лично, Людмила Алексеевна отказывается, зато об университете говорит охотно и с гордостью. «Не будь СПбГУ, другими были бы все учебные заведения в городе, другой была бы история российской культуры, — говорит она. — Как старейший вуз России, наш университет воспитал множество профессоров по всей стране, в том числе и первых преподавателей университета московского».

Кроме того, «образование здесь определяется особым петербургским стилем — интеллигентностью, которую дает не столько обучение, сколько сама наша атмосфера. Петербургский университет обладает особой чувствительностью ко времени, он лучше, чем другие учебные заведения, улавливает, что происходит в России. Сегодня — во времена международной интеграции — он является базовым вузом по отработке положений Болонской декларации, подписание которой позволит нашим студентам, подобно европейским, свободно учиться в любом университете мира. Здесь впервые в России в учебный процесс ввели такие дисциплины и специальности, как конфликтология, регионоведение и религиоведение». Новейший проект СПбГУ — создание Высшей школы менеджмента в усадьбе Михайловка в Петергофе, которая должна стать аналогом бизнес-школ в Гарварде и Стокгольме, — патронируется лично Путиным (первый набор студентов состоится в сентябре 2007 года).

К расхожему мнению о том, что нынешняя власть особо благоволит своей alma mater, Людмила Алексеевна относится скептически. «Президент старается помочь высшей школе России в целом. Петербургский университет был автономным вузом всегда, даже в советские времена, когда существовали жесткие рамки учебных планов, когда были регламентированы все общественно-политические дисциплины. Даже тогда мы у себя продолжали преподавать так, как считали нужным. Многих академиков, профессоров и студентов в те страшные 1930—1950-е годы арестовывали и уводили по коридору в главном здании, за что его окрестили «арестометром». А курс генетики читался тогда, когда нельзя было произнести даже это слово — «генетика».

О репрессиях сталинского времени в университете обычному человеку известно не так много, а между тем факты впечатляют. В 1949 году, когда прогремело «дело космополитов», местные ученые в массовом порядке обвинялись в пропаганде буржуазно-либеральных взглядов. Были арестованы декан исторического факультета В.В. Мавродин и физик А.Ф. Иоффе, отстранены от преподавания лучшие профессора-филологи: знаменитый исследователь сказки В.Я. Пропп, компаративист и знаток романтизма В.М. Жирмунский, гуру отечественного литературоведения Б.М. Эйхенбаум. 29 октября 1950 года был расстрелян ректор университета экономист А.А. Вознесенский. События тех лет нашли отражение в лагерных воспоминаниях Солженицына: «Вот профессор Аристид Иванович Доватур… Петербуржец, классический филолог… Оторвали его от Геродота и Цезаря… и посадили в лагерь. <…> и в лагере он — как во сне. Он пропал бы здесь в первую же неделю, но ему покровительствуют врачи… поручают Доватуру читать им лекции. Это в лагере-то — по-латыни! Аристид Иванович становится к маленькой досочке — и сияет, как в лучшие университетские годы».

Чтобы получить исторические свидетельства из первых рук, я отправляюсь на встречу с Андреем Аствацатуровым, внуком академика В.М. Жирмунского, преподавателем кафедры зарубежной литературы, основанной дедом. Мы встречаемся в филфаковском кафе, которое было модным в 80-е годы и называлось «Ямой». Сегодня здесь уныло, пахнет едой и прошлыми временами, о которых мы и собираемся говорить. «Главным объектом нападок стал покойный А.Н. Веселовский, основатель компаративистики. Некоторым профессорам «дело космополитов» стоило жизни: Г.А. Гуковского, заведующего кафедрой русской литературы, посадили в тюрьму, где он вскоре умер из-за слабого сердца. Мой дед являлся членом-корреспондентом Академии наук, поэтому его оставили в университете, но преподавать запретили. То, что ушли яркие люди, стало настоящей трагедией как для научной жизни факультета, так и для всей петербургской филологической школы, прославившейся еще дореволюционными семинарами С.А. Венгерова, В.Б. Шкловским и формалистами 10—20-х годов. Отчасти поэтому центром филологической силы стала в 1960-е годы тартуско-московская семиотическая школа во главе с Ю.М. Лотманом».

1949 год с его «делом космополитов» также называли «годом антисемитизма». «В начале 1950-х годов Захар Исаакович Плавскин, ассистент на кафедре истории зарубежных литератур филфака ЛГУ, принимал экзамен по литературе Средних веков и Возрождения, — рассказывает Аствацатуров. — К нему сел отвечать студент, которому на экзамене достался Данте, «Божественная комедия». Студент молчал, и преподаватель начал задавать наводящие вопросы. Кого Данте поместил в последний круг Ада? — студент не знал. Хорошо, это были Иуда, Брут и Кассий. А почему он туда поместил именно Иуду? Студент судорожно сглотнул слюну и с опаской покосился на нос Захара Исааковича. Потом перегнулся через стол и, приблизив свое лицо почти вплотную к лицу Захара, испуганно прошептал: «Иуда был еврей!»

С Аствацатуровым мы говорим не только о политике, но и о его семье, а также о таком понятии, как «университетская династия». «Династий в Петербургском университете много, те же Пиотровские: отец Борис Борисович и сын Михаил Борисович — оба студенты восточного факультета и директора Эрмитажа. А я учился на одном курсе с Викой Вербицкой, дочерью Людмилы Алексеевны, — рассказывает он. — Научные труды по филологии родители мне начали выдавать уже с 14 лет. Часто на «семейных советах» обсуждались труды деда, а 2 августа, в день рождения Виктора Максимовича, в нашем доме традиционно собирались одни и те же гости: Д.С. Лихачев, Лидия Гинзбург, Г.А. Бялый. А в 50-х — меня еще не было на свете — в дом приходил Иосиф Бродский: они с дедом готовили книгу поэтов-метафизиков, которая так и не была издана из-за смерти деда».

Наш разговор постепенно уходит в русло науки и семейных традиций, однако меня продолжает волновать вопрос о свободе слова и выбора, о политической активности нынешних универсантов. Есть ли она сейчас? Подруга Наташа, выпускница исторического факультета, считающегося — вместе с философским — самым политизированным в университете, проводит для меня небольшую экскурсию. Она показывает на истфаке закрытый на замок люк, ведущий куда-то под землю. «Там, в подвале, с начала и до середины 90-х проходили собрания политически активных историков и философов, читались лекции по анархизму. А в конце 90-х здесь существовал «Клуб молодых поэтов», некоторые его участники потом переместились в центр неофициальной петербургской культуры — на «Пушкинскую, 10». Сейчас, как видите, люк закрыт на замок». Впрочем, студенты исторического и философского по-прежнему остались политически активными. Они часто инициируют различные гражданские акции, многие участвуют в митингах против национализма. Трагическая история двадцатилетнего Тимура Качаравы, студента-философа, убитого год назад на Лиговском проспекте за активное участие в антифашистском движении, прогремела по всей стране.

СПбГУ университет-герой
СПбГУ, история которого тесно переплетена с историей города, — не только университет-музей, но и, как сам Ленинград, Герой. Универсанты, тушащие во время Отечественной войны фугасы на крыше Здания Двенадцати коллегий, стали символом блокадного Ленинграда. Известна история про партизанский отряд преподавателя Дорофеева: после смерти командира он отправился в бой под лозунгом «Университет потребует отчета». Уже в июне 1941 года многие преподаватели, служащие и студенты ушли на фронт, оставшиеся строили оборонительные укрепления под городом, на химическом факультете производили боеприпасы, академик-физик В.А. Фок руководил работами по составлению таблиц для стрельбы из минно-торпедных аппаратов, А.А. Ухтомский, великий петербургский физиолог, руководил группой по разработке проблем травматического шока. В здании Александровской коллегии на Университетской набережной расположилось военное конструкторское бюро. В феврале 1942 года университет был эвакуирован в Саратов и Елабугу, где продолжался учебный процесс; некоторых преподавателей, например декана географического факультета С.В. Колесника, эвакуировали на носилках. В главном здании университета разместился госпиталь. Весной 1943 года учащиеся собрали средства на строительство трех боевых самолетов, за что получили телеграмму с благодарностью от Сталина.

Лабораторный корпус химического факультета в Научно-учебном центре химии на Васильевском острове

Кафедра небесной механики — факультет семейных отношений

Как мы и обещали, один день посвящаем Петергофу, где находятся физический, математико-механический и химический факультеты, а также факультет прикладной математики — процессов управления (ПМ — ПУ). Весь этот научно-просветительский комплекс объединен официальным названием «Петергоф-наукоград». Ехать в знаменитый пригород приятно — мимо Константиновского дворца и Собора Петра и Павла, напоминающего Храм Василия Блаженного. А вот сам студгородок — сплошь новостройки. Впрочем, наш проводник Роман, разъезжающий по территории комплекса на «Жигулях», уверяет меня, что студентов и аспирантов местные хрущевские многоэтажки вовсе не угнетают. А если и надоест их однообразие, то всегда можно погулять по окрестным лесам, полюбоваться усадьбами XIX века или выехать к петергофским фонтанам и английским паркам. Действительно, встречающиеся на нашем пути студенты угнетенными не выглядят: на спортплощадке играют в баскетбол, юная мама везет в коляске малыша, рослые математики гоняют на велосипедах.

Петергофский студгородок — это, по сути дела, целый город. Он обнесен расписанной граффити стеной, в центре высится круглый Дворец культуры и науки, или «Шайба», в котором каждый апрель проходят недели факультетов. Главное их событие — «литмуз», вечер музыки и стихов, и это не случайно. Именно в местном ДК давали первые концерты Борис Гребенщиков и группа «Аукцыон», здесь же взошла звезда Павла Кашина, у которого в «Шайбе» была репетиционная точка. «Мы продолжаем традицию петербургского рока, и многие факультетские группы дорастают до общегородского уровня. Вообще у нас тут бурная жизнь», — радостно делится Роман.

Лаборатория матмеха

Первый пункт нашей экскурсии — матмех, посетить который нам рекомендовала Л.А. Вербицкая. Это, по ее словам, гордость университета, и во время беседы с деканом факультета Геннадием Алексеевичем Леоновым становится ясно — почему. Оказывается, здесь целая научная фабрика, где ведутся передовые разработки для известных частных предприятий и государственных организаций. Например, в факультетской лаборатории нам демонстрируют макет штанги, спроектированной для космической станции «Мир» и изготовленной тут же в Петергофе — на Экспериментально-научном заводе при НИИ математики. «С 60-х годов ХХ века мы ведем секретные разработки по «советскому космосу», — рассказывает декан. — Вообще матмех Санкт-Петербургского университета всегда играл важную роль в развитии математики как науки. Ведь именно в Петербурге зародилась российская математическая школа, когда Петр I основал Морскую академию (сегодня Высшее военно-морское училище им. Фрунзе. — Ред.) для подготовки штурманов, которым точная наука была необходима. А в 1720-х годах в университет пришли выдающиеся братья Бернулли и Леонард Эйлер, самый знаменитый математик XVIII века. В XIX веке П.Л. Чебышев стал основоположником знаменитой петербургской математической школы. А если говорить о современности, например, в 60-е годы ХХ века, времена расцвета физики, роль академика Л.Д. Ландау, культовой московской фигуры, исполнял в Ленинграде патриарх квантовой эпохи В.А. Фок, который хоть и не стал нобелевским лауреатом, но был не менее выдающимся ученым».

Вообще изначально Петергофский наукоград был амбициозно задуман как «русский Оксфорд»: студенческий городок с научно-исследовательской автономией и современными жилищными условиями. Эта идея успешно реализовалась на матмехе. Андрей Николаевич Терехов, завкафедрой системного программирования, создал на базе факультета маленькую «силиконовую долину» — частное предприятие «Терком», состоящее из нескольких сотен опрятных комнатокячеек. «Теперь это самый крупный налогоплательщик Петергофа, — с удовлетворением рассказывает он. — Мы трудоустраиваем смекалистых студентов и выпускников, а заказы у нас идут со всего мира: из Америки, Дании, Германии». В факультетском коридоре — столы для пинг-понга, как в милом сердцу советском НИИ из фильма «Самая обаятельная и привлекательная» (кстати, самые волнующие ассоциации вызвала табличка «Кафедра небесной механики» на отделении астрономии). Если на Васильевском острове все дышит дореволюционной историей, то в Петергофе поневоле начинаешь ностальгировать по великой эпохе СССР, когда каждый мальчишка мечтал стать космонавтом…

Встречаясь с бывшими однокурсниками, мы часто говорили о том, что почти никто из нас — а все мы окончили аспирантуру СПбГУ — не остался преподавать в alma mater, что за последние 20 лет представления о научной карьере кардинально изменились, а от современной реальности факультет унесло, как соломенный домик Элли из «Волшебника изумрудного города». Сейчас, всего за несколько дней нашего маленького путешествия, мои представления изменились. В моем вузе пульсирует новая, молодая кровь. Это тридцатилетние преподаватели вроде филолога Андрея Аствацатурова, коллекционера университетских историй и активного пользователя LiveJournal, филолога Федора Двинятина, звезды «Что? Где? Когда?» и автора самого остроумного определения художественного приема метонимии: «Это когда университетский профессор Ким, кореец по национальности и доктор наук, подходит к расписанию, чтобы узнать, в какой аудитории он должен принимать экзамен. Вдруг сзади кто-то хлопает его по плечу, Ким оборачивается. Ему приветливо улыбается розовощекий студент со словами: «Что, Тундра, поступать к нам приехал?» («Тундра» — и есть метонимия)… Появляются новые, адекватные современности образовательные программы. Как говорит декан филфака С.И. Богданов: «В университете можно заниматься чем угодно. Я, например, серьезно думаю о том, чтобы открыть программу «менеджмент в семейной сфере». Ведь наше главное национальное достояние — не нефть и газ, а женский генотип. Мы распоряжаемся нашим достоянием очень нерационально, а наши женщины — лучшие в мире». Очень приятно, однако я должна вернуть комплимент. Не только женщины — достояние страны, но и российские культура и образование, сплетенные в Санкт-Петербургском университете в единое целое.

Петербургско-парижская коммунна
Как и полагается столичному вузу, каковым Санкт-Петербургский университет являлся вплоть до 1918 года, он издавна служил оплотом либеральных идей. В особенности во второй половине XIX века, в «эпоху великих реформ» Александра II, когда университетское образование было политизировано на французский манер. Многие студенты в то время состояли в революционной организации «Земля и воля», и именно студенческие волнения 1861 года в Петербурге стали симптомом общественного недовольства темпами осуществлявшихся реформ. В ответ на забастовки их исключали из учебного заведения, ссылали в Сибирь, сажали в Петропавловскую и Кронштадтскую крепости. Когда в заключении в Петропавловке оказались сразу 300 студентов, на стене появилась надпись «Санкт-Петербургский университет»… Из Петербурга настроения «парижской коммуны» расходились и по другим российским университетам. Так, в 80-е годы XIX века в Москву были отправлены «комиссары» с воззванием петербургских студентов к московским, и в тот же день в МГУ начались волнения. Общероссийская забастовка 1899 года тоже была инициирована студентами питерского университета. По мере приближения 1905 года сходки проходили почти ежедневно: на одной из них в присутствии пяти тысяч человек был разорван портрет царя Николая II. В самом 1905-м студенты организовали группу «Вооруженное восстание» и оборудовали ручную типографию в общежитии университета. А головным центром революционной деятельности была столовая университета, где заседала «большевистская студенческая столовая комиссия».

Выдающиеся ректоры

Герард Фридрих Миллер (1747—1750 годы)

Приняв русское подданство, стал Федором Ивановичем и первым ректором Петербургского университета. Редактировал первую российскую газету «Санкт-Петербургские ведомости». На посту ректора Миллер пытался упорядочить жизнь универсантов: составлял ежегодные учебные планы университета, то есть «Список лекций», и правила поведения в студенческом общежитии: «..вина горячего и прочего подобного в квартире не держать и табаку не курить. В карты и другие игры на деньги отнюдь никогда бы не дерзали. Посторонних пришлых мужеска полу ни на одну ночь, а женска полу ни на одну минуту пущать крайне запрещается…»

А.Н. Бекетов (1876—1883 годы)

Cоздал лучшую в России ботаническую лабораторию и ботанический сад, равных которым не было даже за границей, и организовал издание первого русского научного журнала по растениям «Ботанические записки». Жил в Ректорском флигеле во дворе главного здания университета, как и подобало ректору в те времена. Был деканом физико-математического факультета (1867—1876 годы). А Александр Блок приходился ему внуком.

А.А. Вознесенский (1941—1948 годы)

Славился своими лекциями по политэкономии, на которые съезжались студенты из всех вузов города. Ему же принадлежит идея создания портретной галереи в коридоре главного здания. Когда увольняли Б.М.Эйхенбаума, Вознесенский попрощался с ним словами: «Ваша школа и ваше имя в этих стенах не-зыб-ле-мы!» В 1948 году оставил пост ректора ради портфеля министра просвещения РСФСР, в 1949 году был арестован в связи с «Ленинградским делом» и, как его брат и сестра, расстрелян год спустя.

А.Д. Александров (1952—1964 годы)

Известен трудами по геометрии, основаниями теории относительности и философии естествознания, а также идеей создания петергофского Наукограда. А.Д. Александров — герой многочисленных студенческих баек и легенд, вроде следующей: «Однажды Александр Данилович «на спор» проехал на трамвайной подножке целую остановку. В ответ на укоры кондуктора он достал свою академическую книжку и сказал: «Я провожу важный физический опыт, измеряю частоту и амплитуду колебаний!»

Источник

Компания "Арт Колор Групп" предлагает Вам услуги по прямой полноцветной печати на ПВХ с высоким разрешением, кроме того Вы сможете заказать у нас любой вид полиграфии, печать на коже, изготовление и размещение наружной рекламы, а так же демонтаж рекламных площадей любой сложности.   

Северная столица знаний. Часть I

В каждом крупном европейском городе есть свой университет, от которого ведется отсчет не столько истории национального образования, сколько культуры страны в целом. Во Франции — Сорбонна, в Чехии — Карлов, в Германии — Иенский... Санкт-Петербургский университет был основан Петром I как раз по модели западного universitas, высшего учебного заведения, обучающего целому спектру дисциплин. Как и сам город Петербург, он появился на свет после того, как император побывал в Европе, — недаром все первые профессора приехали из Германии.

Хроника создания факультетов университета
1724 — Указ Петра I о создании университета
1747 — назначение первого ректора Герарда Фридриха Миллера
1758—1765 — пост ректора университета занимал Михаил Ломоносов
1819 — Указ Александра I о преобразовании университета в Императорский в рамках Министерства просвещения с тремя факультетами: философии и юриспруденции; истории и филологии; физики и математики
1833 — создание первой химической лаборатории
1838 — университет получил Здание Двенадцати коллегий
1855 — открытие Восточного факультета
1868 — учреждение в университете Общества естествоиспытателей 1878 — открытие Высших учебных курсов для женщин (известных как Бестужевские курсы)
1925 — открытие факультета географии (переименован в 1980-х годах в факультет географии и геоэкологии)
1929 — открытие химического факультета
1930 — открытие биологопочвенного факультета
1931 — открытие геологопочвенного (с 1948 — геологического) факультета
1932 — открытие физического факультета
1933— открытие математико-механического факультета
1934 — открытие исторического факультета
1937 — открытие филологического факультета
1940 — открытие экономического факультета
1940 — открытие философского факультета
1961 — открытие факультета журналистики
1966 — открытие факультета психологии
1969 — открытие факультета прикладной математики, процессов управления
1989 — открытие факультета социологии
1993 — открытие факультета менеджмента
1994 — открытие факультета международных отношений
1995 — открытие медицинского факультета

Здание Двенадцати коллегий ныне — Главный корпус СПбГУ

Конечно, последнее десятилетие — лишь песчинка в истории питерского Университета. За двести восемьдесят два года своего существования он заслужил репутацию кузницы лучших российских кадров. Среди его выпускников — семь нобелевских лауреатов (И.П. Павлов и И.И. Мечников — в области физиологии и медицины; Н.Н. Семенов — в области химии; Л.Д. Ландау и А.М. Прохоров — в области физики; В.В. Леонтьев и Л.В. Канторович — в области экономики), всемирно известные писатели и художники, ученые и государственные мужи (М.А. Врубель, И.Я. Билибин, В.И. Вернадский, П.А. Столыпин, О.Ф. Берггольц, С.Д. Довлатов — последний, правда, отучился всего три курса, однако и эти годы нашли отражение в его творчестве). Становится как-то не по себе, когда берешь в руки увесистый том, к которому когда-то прикасалась рука Менделеева, или идешь по тому же коридору, по которому когда-то шагал высокий и симпатичный юноша Сергей Довлатов. Этот столь любимый постсоветской интеллигенцией студент ЛГУ, указав вначале «теоретически», что «сочетание воды и камня порождает здесь (в университете. — Ред.) особую, величественную атмосферу», где «трудно быть лентяем», такой «бегущей строкой» описывает свое пребывание в его стенах: «Университет имени Жданова звучит не хуже, чем «Университет имени Аль Капоне»... Филфак... Студенческие литературные упражнения... Бесконечные переэкзаменовки... Несчастная любовь, окончившаяся женитьбой... Знакомство с молодыми ленинградскими поэтами — Рейном, Найманом, Бродским...» (сборник «Чемодан»).

В Большой химической аудитории Менделеевского центра сохранился интерьер конца XIX века

Главное здание и гуманитарные окрестности. Катакомбы и «восьмерка». «Корабли» и итальянская паста

Если первые и немногочисленные студенты университета, «элевы», как называли их на французский манер в XVIII веке, обучались в доме Строгановых на Стрелке Васильевского острова, то сегодня универсанты заняли здания по всему Васильевскому, и не только. Некоторые факультеты находятся в самом центре города недалеко от Невского проспекта. У Смольного собора расположились факультеты международных отношений и социологии, а некоторые вообще переместились за черту города — в Петергоф. Туда — на загородные просторы — мы отправимся в один из дней нашего путешествия по университету. А первый день целиком отдадим «Ваське», как ласково называют родной остров студенты.
Итак, мы входим в главное здание обычным будним днем вместе с потоком будущих биологов, геологов и филологов. Все они тут же расходятся по аудиториям, а нам предстоит начать прогулку. Наш маршрут знаком мне со студенческих лет, но только сейчас я впервые в жизни могу пройти его гуляючи, не спеша на лекцию или семинар, а неторопливо созерцая университетские «экспонаты», которые каждому, кто здесь учится, кажутся «своими». Длинный университетский коридор в 400 метров с «желтыми ясеневыми», как описывает их в своих воспоминаниях Виктор Шкловский, шкафами благодаря огромным венецианским окнам в предзакатный час напоминает зебру (полоски яркого солнечного света чередуются с теневыми отрезками паркета). Он ведет в Библиотеку имени Горького, где книги на специальных тачанках возят бородатые библиотекари.
Сейчас утро, читальный зал пустует, а нам хочется погрузиться в самую гущу студенческой жизни. Рассчитав время так, чтобы попасть между «парами», мы направляемся в самое шумное место в «окрестностях» — дворик филологического и восточного факультетов, которые располагаются в соседнем здании. Кстати, востфак — особая гордость университета. Здесь студентов обучают сотне восточных языков, на которых говорили и говорят жители стран Африки, Древнего, Ближнего и Дальнего Востока, а также Кавказа, Центральной и Юго-Восточной Азии. Кроме того, это первый в России факультет, имеющий государственную лицензию на преподавание по направлению «Востоковедение. Африканистика».
По мере приближения к дворику нарастает гул голосов, поверх которого звучит бодрая ритмичная музыка: тут собрались все курсы и специальности, кто-то обсуждает особенности platt Deutsch (диалект нижненемецкого), кто-то пританцовывает. Звенит звонок, и студенты прячутся в «катакомбы» филологического факультета: крохотные подземные аудитории.
Когда двор пустеет, я замечаю, что он населен многочисленными скульптурами. Вот бронзовый бегемот с сопровождающей псевдомузейной табличкой: мол, такие водились в Неве в середине XVIII века (осенью студенты проводят «торжественное закрытие» этой скульптуры «на зимнюю спячку»). Вот памятник Иосифу Бродскому: его голова, чемодан с именной биркой и осколок пудожской плиты, символизирующие возвращение поэта на Васильевский остров, куда, как известно, он мечтал «прийти умирать». Всего памятников около тридцати — и город, оказывается, уже присвоил дворику статус музея современной скульптуры под открытым небом. Об этом нам рассказал его создатель, декан филологического факультета Сергей Игоревич Богданов. «Скульптуры призваны напоминать студентам о реальных и мифических корнях, чтобы они видели не просто закопченный или отремонтированный потолок, но наслоения истории. Музей во дворике создавался постепенно, и с каждой новой скульптурой пространство менялось и наполнялось новыми смыслами».

«Лабиринт» из камней, присланных СПбГУ в подарок старейшими университетами мира, был открыт в 2003 году во время празднования 300-летия города

Кстати, еще один музей на территории СПбГУ — собственно Музей университета, находится на третьем этаже главного здания. При входе в него первым делом видишь церковный алтарь — и не веришь своим глазам. «Неужели здесь теперь храм?» — спрашиваю у приятного пожилого мужчины, оказавшегося летописцем университета, Юрия Анатольевича Ендольцева. «Именно так. И не «теперь» — церковь тут с XIX века, ее прихожанами были Менделеев и Бекетов, Ухтомский и Фаворский. А в 1919 году здесь открыли студенческий клуб: зрители сидели на полу, а на сцене декламировал стихи Владимир Маяковский». Знаки истории, вообще, расставлены в университете повсюду. Например, на здании, которое называют на французский манер Jeu de Pomme (от фр. «игра в мяч» — речь идет о современной кафедре физической культуры и спорта), мемориальная доска: «Отсюда в 1896 году А.С. Поповым была передана первая в мире радиограмма».
Прервав осмотр достопримечательностей, мы отправляемся обедать в главную столовую университета, известную «Восьмерку». О ней тоже сохранились исторические свидетельства: если верить студенческим рассказам «из уст в уста», с ее появлением в начале XX века резко сократилось число гастроэнтерологических заболеваний среди учащихся — пища стала здоровее. Несколько лет назад столовая была отремонтирована и превращена в «Университетский центр». Теперь в «Восьмерке» не только кормят обедами, но и устраивают официальные мероприятия, вроде вручений дипломов и научных конференций.
А вечером нас ждет центр неофициальных застолий — «Корабли», студенческое общежитие на улице Кораблестроителей. В нем вот уже десяток лет проживает — не удивляйтесь — мой научный руководитель Руслан Викторович Бекуров. Он — представитель «молодой гвардии» университетских преподавателей, уважаемый студентами как за литературный опус «Как я убил диджея» (Издательство СПбГУ), так и за предложение ввести на факультете журналистики курс по истории комикса. На «Корабли» в поисках веселой и беззаботной жизни подальше от родительского дома переселяются порой и коренные петербуржцы. Из всех общежитий Василеостровского студгородка этот комплекс из трех корпусов считается самым демократичным как по ценам, так и по нравам.

Итальянский студент Массимо готовит у себя в комнате национальные блюда и потчует ими гостей и соседей

«Корабли» в студенческие годы я посетила лишь однажды на первом курсе, когда здесь жил мой однокурсник американец Симон, поклонник русского рока и загадочной русской души. На этот раз мы отправляемся на ужин к Массимо, итальянскому студенту из Падуи, большому любителю кухни, особенно родной, апеннинской. На мой взгляд, в самом общежитии за прошедшие годы мало что изменилось — разве что исчезли ковры в коридорах (как объясняют жильцы — из-за прошлогоднего пожара) и жизнь переместилась в отдельные студенческие комнаты. Впрочем, от этого она не стала менее буйной…Так вот, в день нашего визита Массимо готовит итальянскую пасту по маминому рецепту, раскатывая приготовленное собственноручно тесто бутылкой из-под водки. Как здесь шутят, «водка столичная — образование отличное»... А помимо макарон он потчует нас местными анекдотами. Рассказывает, что тут недавно справляли студенческую свадьбу: пожарную лестницу украсили цветами и воздушными шарами, и по ней пара торжественно спускалась под марш Мендельсона из мобильного телефона. Кстати, неподалеку, на улице Кораблестроителей, переименованной Эльдаром Рязановым в улицу Строителей, проживала героиня фильма «Ирония судьбы». Заслушавшись рассказами за бокалом итальянского вина, легко засидеться допоздна, но мы поглядываем на часы. На следующий день нас ждет одно из самых строгих и ответственных мероприятий — прием у ректора.

Читальный зал редких изданий в библиотеке юрфака открылся год назад

Питерская кузница московских кадров
Юридический факультет — это аккуратное белоколонное здание с мемориальной доской первому мэру города и профессору университета Анатолию Собчаку. Первое, что ощущаешь, пройдя охрану на входе, — причастность местного юношеского «населения» к серьезной, «взрослой» жизни. Буквально с первых шагов. Студенты деловито прикладывают магнитные карточки к турникетам, затем с их же помощью просматривают расписание на плазменной панели. Еще каждый сантиметр площади юрфака напоминает о его именитых выпускниках: так, в богатейшей факультетской библиотеке — компьютерные копии картин Николая Рериха и эпохальное полотно «В.И. Ленин сдает экзамены экстерном». Юридическое образование, классическое и фундаментальное, издавна привлекало не только будущих юристов, но и деятелей искусства — а точнее, их родителей, желавших обеспечить детям надежное будущее (так, отец Николая Рериха разрешил сыну поступать в Академию художеств лишь при условии одновременной учебы на юрфаке). Сейчас это звучит неожиданно, но здесь получали образование Александр Блок и Николай Гумилев (заканчивали они, правда, историко-филологический факультет того же вуза), Леонид Андреев, Михаил Зощенко, Михаил Врубель, Сергей Дягилев, Игорь Стравинский. Тогда как многие учебные заведения веками живут былой славой, репутация юрфака за последнее десятилетие сильно укрепилась. Мы останавливаем пару студентов и в лоб спрашиваем, греет ли их, что на факультете ранее учился президент страны. Они выдают твердое «да». Гуляя по коридорам и всматриваясь в лица студентов, невольно воображаешь, что каждый — как минимум будущий депутат Законодательного собрания Петербурга. Впрочем, так на деле и выходит. В университетском книжном киоске мне попадается в руки книга «Влиятельные универсанты», изданная СПбГУ к 280-летнему юбилею. По ней вполне можно изучать современную законодательную власть. Вот плеяда выпускников юрфака: полпред президента Дмитрий Козак, руководитель администрации президента Дмитрий Медведев, председатель Совета Федерации Сергей Миронов. Есть и Владимир Путин; в графе «контакты» лаконично указано: «Москва, Кремль». В 2000 году его избрали почетным членом Ученого совета юрфака — тайным голосованием, единогласно. Надо заметить, что таланты многих из них проявились задолго до начала работы в правительстве. Например, Д.А. Медведев, будучи доцентом юрфака, написал лучший учебник по Гражданскому праву: он разошелся гигантским тиражом — свыше миллиона экземпляров! Среди его соавторов были Антон Иванов, ныне председатель Высшего Арбитражного суда России, и Михаил Кротов, полпред президента в Конституционном суде. Здесь принято считать, что нынешний взлет юридического факультета связан не столько с судьбой его выпускников, сколько с общим положением дел: сегодня юрист требуется каждой фирме. Кстати, при факультете есть студенческая юридическая контора, где студенты консультируют как простых граждан, так и крупные конторы. К ним обращаются как к молодым профессионалам, и они решают вопросы на городском уровне. Рассказывают, что, когда несколько лет назад в Петербурге был актуален вопрос о приватизации мансард, к студенту обратилась бабушка. Она просила отстоять в ее доме мансарду, из которой хотели сделать отдельную квартиру. В суде начинающий адвокат апеллировал к постановлению Смольного о том, что приватизация мансард незаконна без разрешения других жильцов, и выиграл дело. Что и говорить, такие студенты определенно пойдут так же далеко, как и их предшественники!

Источник

 

Компания "Арт Колор Групп" предлагает Вам услуги по прямой полноцветной печати на ПВХ с высоким разрешением, кроме того Вы сможете заказать у нас любой вид полиграфии, печать на коже, изготовление и размещение наружной рекламы, а так же демонтаж рекламных площадей любой сложности.   

 

Остров изящных искусств

В немецком языке существует выражение «reif fur die Insel» — «созрел для острова». То есть «все, сил моих больше нет, пора отдыхать». Когда я нахожусь в Берлине, то это фигуральное выражение обретает для меня конкретный смысл, я точно знаю, для какого острова созрела: он бесконечно далек от тропических широт, а о купании в опоясывающих его водоемах — двух рукавах речки LLkipe — и подумать страшно. И все же нет для меня в Берлине места более привлекательного. Расположенный в самом центре города, в паре сотен метров от Александерплац, достойной звания самой безобразной площади мира, посреди квартала, по сей день не изжившего следы войны, Берлинский музейный остров — оазис покоя и осмысленного бытия.

«Музейный остров принципиально отличается от Эрмитажа, Лувра или Британского музея тем, что возник не как императорская коллекция (подобно Эрмитажу), не как собрание военных трофеев (не секрет, что большая часть наиболее ценных экспонатов Лувра попала туда в результате наполеоновских грабежей в Европе и Северной Африке) и не как памятник колониализма (таков Британский музей). Музейный остров изначально создавался как публичная коллекция, при участии лучших сил гражданского общества», — говорит Клаус-Дитер Леман, директор фонда «Прусское культурное наследие» — «хозяин острова».
Вначале были они — харизматические энтузиасты-просветители, отцы национальной идеи, еще далекой от единства Германии. На рубеже XVIII—XIX веков, во времена Карла Гаусса и братьев Гумбольдт, направлявшемуся из Штутгарта в Берлин путешественнику еще предстояло пересечь полдюжины государственных «немецко-немецких» границ (с перспективой оказаться в кутузке за просроченный паспорт), однако единое духовное пространство уже существовало. Толчком к его возникновению послужило, в частности, нашествие того же Наполеона. Оккупация древних немецких городов, опустошение храмов и тому подобные бесчинства французских войск в Германии спровоцировали национальную консолидацию «по культурному принципу». Братья Гримм принялись собирать сказки и составлять словарь общенемецкого языка, Александр фон Гумбольдт, вернувшись из странствий по лесам Амазонки, взялся вместе с братом Вильгельмом за создание академической системы. Одновременно с докладом «О создании университета» на стол к монарху лег доклад «О создании музея» — согласно мнению Гумбольдта, искусство призвано было олицетворять «чувственную сторону науки».

Пергамский алтарь (II век до н. э.) — сердце музея Пергамон. Ежегодно музей посещают 850 000 человек

Тогда же на берегах Шпре происходит то, что впоследствии получило название «нового Ренессанса». Расцвет интереса к прошлому — от античности до высокого Средневековья — обеспечил истории и археологии особое положение в спектре популярных наук. На рубеже XVIII—XIX веков немцы первыми из европейских народов провели систематические раскопки в Греции, Передней Азии и Северной Африке (кстати, Египетский музей в Каире и Багдадский археологический музей были основаны в свое время как филиалы прусских учреждений и по сей день имеют статус Schwesterinstitute — «сестринских институтов»).
Когда находки поступили в Берлин, то сразу встал вопрос о том, как их выставить. Сначала экспозиция разместилась в Летнем саду на стрелке острова — неподалеку от городской резиденции прусских монархов. Здесь, среди кадок с померанцами, олеандрами и прочей растительной экзотикой, и расставили скульптуры, живописно обложив их обломками колонн. Решение короля Фридриха Вильгельма II возвести, по просьбе археологов, специальный публичный музей для античных ценностей было продиктовано в том числе и желанием укрепить тогда еще шаткий столичный статус Берлина. Правда, из-за наполеоновских войн и последовавшего дефицита казны проект был реализован лишь в 1822 году, когда замечательный архитектор-классицист Карл Фридрих Шинкель заложил фундамент хранилища древностей — будущего Старого музея. За ним в 1859 году последовал Новый музей, в 1876-м — Национальная галерея. В 1904-м для собрания скульптуры и предметов декоративно-прикладного искусства был возведен Музей Кайзера Фридриха (позже переименованный в Боде-музей). Завершил островной ансамбль знаменитый Пергамон: его строительство началось в 1910-м и окончилось опять-таки из-за нехватки средств лишь в 1930-м. Однако просуществовал во всей этой красе остров недолго: уже в 1939 году коллекции пришлось эвакуировать (еще до серьезных боев нацистский режим был готов к разрушению Берлина). Что же до самих музейных корпусов, то начатое бомбардировками зимой 1943-го довершили уличные бои весной 1945-го.
Те, кому приходилось проезжать на поезде через Берлин (прямо «сквозь» остров проходит старинная железнодорожная линия Москва — Париж), наверняка помнят впечатляющую картину: изрытые снарядами черные стены могучих зданий с портиками и ионическими колоннами. Впрочем, во времена ГДР именно статус «памятника войны» спас музейные здания от еще менее завидной судьбы: по крайней мере, они не были снесены, как соседний городской замок на Александерплац.
И характерно, что о масштабном восстановлении Музейного острова заговорили сразу же после объединения Германии. Однако ни волна национального подъема, ни даже перенос столицы в Берлин еще не означали непосредственного запуска гиперпроекта. По-настоящему восставать из руин комплекс начал лишь в последнее десятилетие. В 2001 году была завершена реставрация Новой национальной галереи, два года назад сняли леса с фасада Старого музея. В октябре 2006-го — после полувекового антракта — открылся Боде-музей.
Восстановление совсем обветшавшего Нового продлится до 2009 года, после чего настанет черед Старого и Пергамона. И тогда все пять зданий вновь станут единым комплексом, иллюстрирующим историю мировой цивилизации за последние шесть тысяч лет— от бронзового века до эпохи романтики.

Берлинский собор (1904 год) — форпост на подступах к Музейному острову. Неподалеку от него находится Старый музей

Храм (Старый музей)Старейший из этих музеев изначально служил своего рода «парадным крыльцом» ансамбля: именно его стройный классицистический портал, запечатленный в учебниках по истории архитектуры, встречает подходящего к острову со стороны Унтер-ден-Линден, университета и Берлинского собора (еще одна прусская идея — религия, культура и наука должны находиться на досягаемом расстоянии от центра власти).
Тот, кто преодолеет искушение пролежать оставшиеся полдня на лужайке перед входом (похоже, самой солнечной в городе) и заглянет внутрь, будет вознагражден сполна. Старый музей был задуман заказчиками — и реализован Шинкелем — как храм искусства. Если угодно — это наглядная иллюстрация всех трактатов «О возвышенном», написанных на протяжении тысячелетий, от античных авторов до Ломоносова и Шиллера.
Первый этаж занимает старая «античная коллекция» — вазы, терракотовая скульптура, бронза: результаты первых археологических экспедиций, а также целенаправленной закупочной политики тех лет, когда рынок античных ценностей еще не был стеснен представлениями о том, «что можно» и «чего нельзя».
На втором этаже обитает Египетская коллекция. Мировой уровень этому собранию обеспечивают, во-первых, находки из Амарны — древней столицы фараона-раскольника Эхнатона. А во-вторых, новаторский подход к формированию экспозиции: в Берлине не признают избитого принципа расстановки «по эпохам и стилям».
«Современному человеку в целом безразлично, когда именно взошла на престол Нефертити— в 1340 или в 1317 году до н. э., — говорит профессор Дитрих Вильдунг, директор Египетской коллекции. — Людей волнует, с одной стороны, непреходящая красота, с другой — вечные темы, актуальные в любую эпоху. Война и мир. Порядок и хаос. Или: что будет со мной после смерти — и будет ли что-то вообще? Каждая из древних культур — будь то Египет, Древний Рим или раннее христианство — дает свой, специфический ответ на этот, — согласитесь, насущный — вопрос».
В результате в одном зале или даже в одной витрине соседствуют саркофаги начала II тысячелетия до н. э. и мумии эпохи эллинизма. На другом, тоже анахроническом, «подиуме» вдоль мерцающего «Нила» расположились все божества, чтившиеся на протяжении тысячелетий в Верхнем и Нижнем Египте. Витрина становится сценой, создатель экспозиции — постановщиком, которому приходится думать и о таких театральных проблемах, как, скажем, освещение.

Высокие скулы, миндалевидные глаза, чувственные губы, лебединая шея — среди всех древних красавиц лишь Нефертити (XIV век до н. э.) по-прежнему является непревзойденным идеалом...

Подчеркивая сходство музея с театром, кабинет «главного режиссера» египетского спектакля профессора Вильдунга расположен в самом сердце музея. Попасть в него можно только непосредственно со «сцены» — из выставочного зала. Ничем не примечательная комната со старым урчащим компьютером и второсортными акварелями на стенах находится примерно в десяти метрах от, пожалуй, самого прославленного шедевра древности — бюста царицы Нефертити. Контраст — не меньше, чем между блеском подмостков и прозой закулисья. «Я то и дело — иногда по нескольку раз в день — выхожу в залы, брожу среди посетителей и наблюдаю за их реакцией», — признается директор, сам написавший тексты для аудиогида, который почти насильственно выдают всякому сюда входящему. В тексте (к слову сказать, выразительно озвученном театральными актерами) историческая информация перемежается музыкальными фрагментами, размышлениями философов разных эпох и даже цитатами из Томаса Манна…Старый музей — временная квартира для египетского собрания. Как только будет отстроен Новый, оно вернется в то здание, где квартировало до 1930 года. Нынешняя, рассчитанная на два-три года экспозиция — всего лишь «генеральная репетиция» грядущего музея и одновременно «полигон» для испытания новой концепции острова. Придет время, и действующими лицами подобных «драматических выставок» — скажем, археологического спектакля «Война и мир» — станут предметы из всех древних коллекций.
Пока вот уже более века «звездой» этих коллекций несомненно остается та же Нефертити. «...Бюст царицы, 47 сантиметров в высоту. В высоком, обрезанном сверху, парике, перевязанном посередине широкой лентой. Краски — как будто только что нанесены. Превосходная работа. Описывать бесполезно. Надо видеть...» — такую запись сделал в своем дневнике 6 декабря 1912 года Людвиг Борхардт, археолог и атташе по вопросам науки при германском консульстве в Каире. Шестью годами раньше Немецкое Восточное Общество (Deutsche Orient-Gesellschaft) приобрело права на проведение раскопок в окрестностях Тель-эль-Амарны, на месте древней эхнатоновой столицы — Ахетатона. Финансировал экспедицию берлинский торговец хлопком и меценат Джеймс Саймон, страстный патриот Пруссии и столь же страстный любитель древностей. Осенью 1912-го в ходе раскопок в квадрате P-47, обозначенном на плане как развалины жилого дома, под слоем песка обнаружилось ателье придворного скульптора. Древняя красавица безраздельно царила в мастерской художника — ее изображения присутствовали там во всех мыслимых видах: от миниатюрной деревянной фигуры до знаменитого бюста. Которого, кстати, до сих пор не касалась рука реставратора — краски оказались на редкость устойчивы…
Согласно тогдашним правилам археологические трофеи делились поровну между участниками раскопок и странойхозяйкой (именно немецкие экспедиции обеспечили Египетскому музею в Каире основу его систематической коллекции). И — редкий случай в современной музейной практике — законность «перемещения» бюста в Германию никогда не оспаривалась египетской стороной. В 1913 году Саймон передал его в дар музею. С тех пор царица покровительствует всему острову, весьма успешно «лоббируя» его интересы. Скажем, средства на восстановление Нового музея были добыты под лозунгом «Отремонтируем дом для Нефертити!» Как бы туго ни было в казне с деньгами — как отказать в достойном пристанище первой красавице столицы?

«Акрополь на Шпре»: портик Нового музея

Академия (Новый музей)Ноги по щиколотку вязнут в строительной грязи, но зал «для Нефертити» уже готов: царица расположится в полукруглой ротонде с видом на новостройки Восточного Берлина. Эта квартира тоже будет коммунальной: в Новом музее разместится не только египетская, но и другие «древние» коллекции: скажем, археология бронзового века или находки, относящиеся к кельтской культуре. Впрочем, до переезда пока далеко: второй по старшинству из музеев острова больше других пострадал во время войны.
Задуманное как академия искусств, здание было построено в 1843—1855 годах по проекту Фридриха Августа Штюлера. Все в нем — анфилады небольших, но просторных залов, высокие окна, ненавязчивый декор интерьера — призвано было располагать к «уединенным размышлениям» о сути прекрасного.
Тут впору задуматься о том, чем был и чем стал музей. Во времена Штюлера «культпоход» протекал примерно так: посетитель поднимался на крыльцо музея и звонил в звонок. Ему открывал почтительный служитель, который принимал у визитера шляпу и пальто и провожал его по мраморной, покрытой коврами лестнице в украшенные обильной лепниной залы: там гость мог часами предаваться созерцанию старинных монет, фарфора и немецкой скульптуры. В холодный сезон звонить было бесполезно: тусклого берлинского солнца для освещения залов не хватало, искусственной подсветки тогда еще предусмотрено не было, и зимними днями здание пустовало.
Вскоре Новый музей, как и другие собрания острова, будет вынужден выдерживать ежедневный натиск сотен и тысяч туристов. Конечно, это предполагает некоторые преобразования.
Тендер на реконструкцию выиграло архитектурное бюро Дэвида Чиперфилда. Его проект предполагает расширение вестибюля и лестниц, а также увеличение площади здания за счет боковых крыльев. Посвятив себя серьезному «обновлению» Нового музея, Чиперфилд, однако, охотно берет войну и время в «соавторы»: скажем, там, где из-за разрыва бомб со стен и потолка обрушилась штукатурка, обнажив кирпичную кладку и несущие конструкции, их предполагается так и оставить — смотрится современно, да и здание дышит. Никуда не исчезнут и выбоины от осколков гранат на фасаде — заделают лишь самые крупные раны, вредящие здоровью здания. Для реконструкции утраченных фрагментов внутри и снаружи используются исключительно природные или даже «исторические» стройматериалы, например кирпич для латания дыр во внутренних перекрытиях добывали в окрестных кварталах, разобрав несколько безнадежных послевоенных развалин (таких в Берлине еще немало).
Вообще же в концепции грядущей музейной «империи» Новому музею отведена роль «камерной сцены», а функция «основной» закреплена за другим, самым знаменитым собранием острова — Пергамоном.

В Пергамоне реконструирована часть Дороги процессий (VI век до н. э.), построенной вавилонянами при Навуходоносоре II. Украшенные барельефами стены Дороги вели от ворот Иштар к храмовому комплексу

Основная сцена (Пергамский музей)В последней трети XIX века бурная деятельность немецких археологов в разных частях Древнего мира привела к тому, что в Берлин стали попадать уже не отдельные объекты, а так же аккуратно упакованные в ящики целые архитектурные сооружения. Ворота богини Иштар из Вавилона, фасад и фрагменты замка Мшатта из пустыни в Иордании, рыночные ворота древнего портового города Милет, большой алтарь Зевса из Пергама…
Задача их размещения была решена далеко не сразу. Так, сперва музейщики попытались создать точную реконструкцию пергамского акрополя под открытым берлинским небом. Этот ранний опыт «археологического диснейленда», служившего ареной для исторических спектаклей, пользовался изрядной популярностью у местной публики, однако смущал ученых. Строительство нынешнего гигантского здания — младшего из музеев острова — началось в 1910 году по проекту архитекторов А. Месселя и Л. Гофмана, но из-за военных событий затянулось до 1930-го.
Давший название музею Пергамский алтарь недавно повторно предстал перед публикой после масштабной реставрации. Когда в 1994 году первая из 117 плит фриза (общей длиной 113 и высотой почти 2,5 метра) переместилась из центрального зала музея в мастерскую реставратора, шедевр эллинистической культуры находился в плачевном состоянии: металлические дюбели, которыми крепились плиты, заржавели и грозили расколоть мрамор, а сами плиты покрылись нездоровой патиной. В результате каждую из них пришлось снять, разобрать, промыть и собрать заново.
Эту титаническую работу взял на себя реставратор Сильван Бертолин, ведущий европейский специалист по реанимации древнего мрамора. Над Пергамским алтарем в течение десяти лет трудился весь «личный состав» его мастерской — русская жена Людмила, племянник, невестка и внук. Чистили мрамор мягкими зубными щетками и ватными тампонами, используя в качестве растворителя исключительно дистиллированную воду. Однако главной заслугой группы стало повторное решение «пергамской головоломки»: в ходе работ несколько сотен ранее непристроенных «запчастей» нашли свое исконное место на фризе — так, один титан разжился змеевидной ногой, а Афина обрела второй факел. Более того, скульптор по совместительству, Бертолин сумел расположить разрозненные обломки фигур так, что весь фриз вдруг зазвучал как симфония.
Надо ли говорить, что хранилище подобных шедевров — собрание «большой формы». Поэтому Пергамон идеально подходит для тех, кто привык «отмечаться» в музеях. Соответствующим будет и его место в концепции создаваемого комплекса: именно здесь будет пролегать так называемый «главный маршрут» — широкая туристическая тропа для тех, кто хочет (или может) провести в музее не более часа, а таких не менее 60 процентов среди тех четырех миллионов, что ежегодно посещают остров. «Главный маршрут» продуман настолько искусно, что скоростные тургруппы почти не будут мешать другим, более въедливым и менее торопливым посетителям музея.

Вавилонский рельеф из коллекции Пергамона

Пергамский алтарь

Царь Евмен II был большим дипломатом. Узнав, что римляне решили положить конец правлению сирийской династии Селевкидов, пергамский правитель ничтоже сумняшеся стал на сторону сильного. Когда римские легионы разгромили сирийскую армию, он получил в награду за лояльность почти всю Малую Азию, а вместе с ней и «проблему галатов» — варваров-кельтов, регулярно опустошавших ее. Насилу с ними управившись, царь решил воздвигнуть в честь этого события храмовый комплекс, который современные исследователи шутливо именуют «крупнейшим архитектурным проектом II века до н. э.». Приказ о строительстве «монумента победы» был отдан в 164 году до Рождества Христова. Над сооружением комплекса трудились искуснейшие камнетесы и скульпторы, украсившие внутренний жертвенный двор центрального храма фантастическим фризом, представлявшим собой даже не горельеф (выпуклый барельеф), а почти трехмерную скульптуру. Сюжет фриза аллегорически рассказывал о победе Евмена над варварами и представлял собой бесконечную сцену битвы прекраснокрылых богов с титанами. Но Пергамское царство пало, храмы были разрушены, фриз разбит.

Царь Евмен II был большим дипломатом. Узнав, что римляне решили положить конец правлению сирийской династии Селевкидов, пергамский правитель ничтоже сумняшеся стал на сторону сильного. Когда римские легионы разгромили сирийскую армию, он получил в награду за лояльность почти всю Малую Азию, а вместе с ней и «проблему галатов» — варваров-кельтов, регулярно опустошавших ее. Насилу с ними управившись, царь решил воздвигнуть в честь этого события храмовый комплекс, который современные исследователи шутливо именуют «крупнейшим архитектурным проектом II века до н. э.». Приказ о строительстве «монумента победы» был отдан в 164 году до Рождества Христова. Над сооружением комплекса трудились искуснейшие камнетесы и скульпторы, украсившие внутренний жертвенный двор центрального храма фантастическим фризом, представлявшим собой даже не горельеф (выпуклый барельеф), а почти трехмерную скульптуру. Сюжет фриза аллегорически рассказывал о победе Евмена над варварами и представлял собой бесконечную сцену битвы прекраснокрылых богов с титанами. Но Пергамское царство пало, храмы были разрушены, фриз разбит.

Обитель муз (Старая национальная галерея)

«Der deutschen Kunst» («Немецкому искусству») — гласит надпись на фасаде стилизованного под коринфский храм здания. Этот девиз нередко становился предметом раздоров между просвещенным берлинским обществом, желавшим видеть на стенах галереи не только родное «дойче кунст», но и соседское (например, французских импрессионистов), и кайзером, настаивавшим на изначальной концепции. Противостояние окончилось «вничью»: сторонники открытости добились того, что Берлин стал первым немецким городом, увидевшим Моне и Сезанна, однако лишь ценой вынужденной отставки директора галереи (который, кстати, отправился в Мюнхен, обеспечив этому городу лучшую в Германии коллекцию французской живописи).
И все же на данный момент Старая национальная галерея привлекает посетителей в первую очередь немецкими шедеврами — своей уникальной коллекцией великих романтиков. Именно здесь хранятся и легендарный «Остров мертвых» Арнольда Беклина, и большие полотна Каспара Давида Фридриха — «Монах у моря» и «Аббатство в дубовом лесу» — пожалуй, это единственные из немецких художников XIX века, чье визуальное воплощение метафизических идей не смотрится в нашу эпоху «увядшей розой в альбоме». А под иностранную живопись в комплексе отведен еще один музей.

Последние приготовления перед развеской объектов в музее Боде, вновь открывшемся в октябре 2006 года

Дворец (Музей Боде)Бывший Музей Кайзера Фридриха — памятник эпохи рубежа XIX—XX веков, именуемой в Германии «грюндерцайт», когда процветающее бюргерское общество видело в культуре свидетельство и залог этого процветания. Построенное в эклектическом стиле здание точно вписано в северную оконечность острова — его «стрелку» и, соответственно, имеет форму треугольника.
После Второй мировой войны музей получил имя своего основателя — директора Прусских музеев Вильгельма фон Боде (1845—1929). Этот «Бисмарк немецких музеев», как его часто называют, прославился своим талантом дипломата и, как бы мы сказали сегодня, способностями менеджера. Используя личные связи с императорским семейством (кронпринц Фридрих был почетным попечителем всех берлинских собраний), он создал фактически современную модель «спонсорской поддержки», сделав передачу экспонатов делом почетным и даже выгодным для дарителей. Так, приглашение «на чашку кофе» к Боде высоко ценилось: регулярными гостями подобных собраний были их величества и высочества. Злые языки острили (пародируя средневековую римскую поговорку «Кто завтракает с папой, тот распрощался с жизнью»): «Кто завтракает с Боде, тот распрощался со своими картинами».
Именно ему берлинские музеи обязаны огромной коллекцией итальянской, французской и северонемецкой средневековой живописи и скульптуры, в которой на множество «проходных» работ (типичных для бюргерских частных собраний) приходится и немало шедевров. Не отказываясь ни от каких подарков, директор собирал все — от мебели и фарфора до снятых со стен римских вилл фресок и вынутых из полов мозаик. Таким образом, накопилось гигантское количество объектов, которым сегодня пришелся бы впору «музей частных коллекций».
Боде же пришла в голову другая, вполне новаторская по тем временам идея. Он принялся обустраивать законченные залы, воссоздающие атмосферу той или иной эпохи — скажем, Ренессанса или барокко. Посетитель мог ощутить себя в гостях, например, у саксонского феодала: игривая кранаховская мадонна соседствовала с предметами быта соответствующего времени, как оригинальными, так и отдаленно их напоминающими. В том же духе были оформлены и сами помещения. У многих поколений музейщиков волосы дыбом вставали от подобного подхода. Но, как ни странно, сейчас, когда, казалось бы, окончательно победил принцип «аутентичности», концепция Боде переживает нечто вроде ренессанса (то же самое происходит в музыке: поиграв полвека барочную музыку на старинных инструментах с глухими струнами из бычьих жил, сегодня родоначальники этой идеи возвращаются к современной трактовке произведений). Отказавшись от откровенного китча и чрезмерного загромождения пространства, сегодняшние наследники Боде отчасти вернулись к его замыслу: в новом музее экспонаты снова будут образовывать своеобразные «исторические инсталляции». «Думаю, что возвращение к идеям Боде — идеям очеловечивания музейного пространства — это революция в музейном деле», — скромно комментирует эту тенденцию Клаус-Дитер Леман.
Улучшенный ЛуврПомимо обновления зданий и перетряхивания коллекций план реконструкции острова предполагает сооружение так называемого «археологического променада» — подземного коридора, а в сущности — дополнительного этажа, который соединит четыре из пяти музеев острова (кроме Старой национальной галереи). Не высовывая носа на улицу, можно будет проделать путь от колыбели европейской цивилизации (Месопотамия и Египет) до Нового времени. Кроме того, музеи обзаведутся общим входом: легкая стеклянная конструкция (берлинский ответ пирамиде Лувра) уже спроектирована и вскоре украсит ансамбль со стороны превращенного в канал рукава Шпре, Купферграбена.
Но, как говорят иные московские архитекторы, «что это за перестройка, если метров не прибавилось»? Будут и метры: расположенная напротив Музея Боде бывшая казарма превратится в филиал картинной галереи (сюда переедет собрание средневековой итальянской и французской живописи, ныне обитающее на Потсдамской площади). Программа-максимум предполагает также возведение прямо на Александерплац дворца, где найдут приют этнографические коллекции (по слухам, лучшие в мире, но пока скрытые в бездонных хранилищах), а также фонды Музея кино, библиотека и коллекция восковых валиков — свидетельств первой в истории человечества попытки зафиксировать звук.
Когда все это действительно произойдет, о Музейном острове и впрямь можно будет говорить не только как об «улучшенном Лувре» или «усовершенствованном Британском музее» (эти бойкие эпитеты уже вовсю раздаются авансом), но и как о воистину уникальной «культурной империи будущего».
Сколько осталось ждать? Учитывая, что параллельно со строительными работами приходится укреплять болотистую почву острова, загоняя в нее шестидесятиметровые бетонные сваи, расчищать русло Шпре и заново объяснять регулярно меняющемуся политическому руководству, почему культура обходится так дорого, — дата завершения строительных работ, намеченная на 2020 год, кажется даже оптимистичной. Восстановление и реконструкция Музейного острова — самый дорогостоящий культурный проект в истории Германии: по нынешним оценкам, на него должно уйти порядка 1,5 миллиарда евро.
Правда, вряд ли в «улучшенном» варианте остров станет интереснее, чем сейчас, когда огромный комплекс меняется на глазах и последние достижения архитектуры (сияющий новизной Боде-музей) соседствуют с чуть обветшалыми, но оттого еще более уютными старыми зданиями…

1. Боде-музей (Искусство средневековой Европы, византийская коллекция, нумизматический кабинет)
2. Пергамон (Древний мир, исламское искусство)
3. Старая национальная галерея (Немецкое и европейское искусство XIX и начала XX века)
4. Новый музей (После окончания реконструкции: Египетская коллекция, археология Европы и Азии) Средневековые реликварии часто носили черты портретного сходства с заказчиками
5. Старый музей (Античная и Египетская коллекции)

Источник