Оптимистический проспект. Часть I

Крещатик — одна из самых широких и самых коротких главных улиц в мире. Уже одно это делало ее привлекательной в глазах прилетевшего со мной фотографа Александра Лыскина: не придется «наматывать» километры в поисках кадра. В Киеве он был впервые, и я предложил к вечеру первого дня выйти на смотровую площадку над Днепром, до которой дотянулся бы Крещатик, будь он на сотню метров длиннее. От вида свободно текущей великой реки, что открывается с этих холмов, у меня всегда захватывало дух. Здесь замысел города Киева, от которого хочется дышать полной грудью.

Профессионалу объяснять ничего не надо, и Александр лишь сетовал, что не прольется никак сквозь облака рассеянный вечерний свет, способный превратить фотографию в живопись. Чтобы не терять времени, он уговорил молодых киевлянок позировать у парапета на фоне реки. Кроме освещения наш фотограф был помешан на поиске характерных лиц, особенно ему хотелось выловить на Крещатике миловидное лицо типичной киевлянки.
Я подумал: как удачно и точно зовутся по-украински фотографии «свитлынами» (от слова «свет») и слайды «прозирками» (по-русски — «прозрачными»). Но куда конь с копытом, туда и рак с клешней. Я тоже щелкнул несколько раз «мыльницей», чтобы увезти на память незабываемую панораму. С Владимирской горкой, Речным вокзалом и Подолом, похожим издали на раскрашенную открытку начала ХХ века; с вытянутыми облаками, речным трамваем и вьющимся около него, как назойливая муха, водным мотоциклистом; и с мурашами, тянущимися по пешеходному мосту на Труханов остров, чтобы искупаться на его песчаных пляжах.
Раздражал только грохот аттракционов под советской Аркой дружбы — колоссальной металлической дугой, окрещенной кем-то «московским хомутом». А киевлянам, похоже, ничто здесь не мешало получать удовольствие от жизни. Сидя за столиками павильонов в Крещатом парке, бывшем Царском саду, они попивали пиво и вели неторопливые беседы — как и положено летним вечером в южном городе.

Почему «Крещатик»?

Считается, что название Крещатик произошло от Крещатого яра — то есть изрезанного поперечными балками. Но что-то заставляет нас расслышать в этом названии отголосок давнего события — крещения князем Владимиром своих детей в ручье, сбегавшем по дну этого самого яра.
Несомненно одно — существование Крещатого яра не способствовало росту города. Современный Киев начал складываться в общих чертах лет двести назад. Для этого должны были срастись три основные его части — ремесленный Подол в низине, Верхний город на холмах (на месте древнего Киева, сожженного почти дотла Батыем) и процветающий Печерск, за Крещатым яром и лесом. В начале сегодняшнего Крещатика проходила дорога, кое-как связывавшая все три поселения. За то и недолюбливали тогдашний Киев русские цари, от Екатерины II до Николая I, что на губернский город он был мало похож, а местами напоминал «нахаловку» — беспорядочно застроенную хатками, будками и дымящими винокурнями.
Императорское неудовольствие послужило толчком к развитию города. Для начала Крещатый яр засыпали, и на этом месте сразу началось интенсивное строительство. Подол и Печерск были обречены со временем оказаться на периферии, и самые сообразительные и состоятельные их обитатели принялись переселяться на новую улицу — с царями не поспоришь. На несколько десятилетий самой востребованной и хлебной в Киеве сделалась специальность землекопов«грабарей», срезавших холмы и полученным грунтом засыпавших бессчетные овраги. В результате рельеф местности выровнялся и больше не препятствовал росту города. Когда царским указом ежегодные торги, Контракты, были переведены из Дубно в Киев, начался приток капитала сюда. Крещатик долго топтался на пятачке между двумя площадями, но строительство железнодорожной станции подстегнуло его дотянуться до Бессарабской базарной площади и ведущего к вокзалу Бибиковского бульвара (сегодня Тараса Шевченко). Тогда главная киевская улица и приобрела свою настоящую длину — 1 225 метров.
Вернемся, однако, в сегодняшний день.

Из Борисполя на Майдан Незалежности

Внешне наш таксист до смешного походил на загримированного Штирлица, собравшегося на свидание с Борманом. А вот темперамент у него оказался прямо-таки неаполитанский. Ему явно недоставало еще одной пары рук, потому что все 40 км от международного аэропорта он постоянно бросал баранку своего поношенного «Вольво», принимаясь на пальцах и в лицах изображать то, что ему так не терпелось сообщить. А именно: как он возит немцев и турков к украинским невестам и как извозом зарабатывает на учебу сыну, чтобы выучить его на дипломата. Где купить настоящий киевский торт? Только в магазине при кондитерской фабрике! Где недорого и сытно поесть на Крещатике? В бистро «Здоровеньки булы!» на углу Лютеранской! Он загибал пальцы на руке: шесть только первых блюд, которые в ресторане обойдутся в десять раз дороже и будут вдвое хуже! Пальцами по баранке он показал, как туда пройти с Крещатика. Что-то его постоянно отвлекало, он комментировал любое пустяковое событие на улице и говорил не переставая. Мы с фотографом сразу сообразили, что мы на Украине, что здесь юг, где смесь корысти с простодушием разит наповал. Напоследок мы записали номер телефона Василия, так звали таксиста, чтобы он отвез нас обратно в аэропорт в начале следующей недели.

Гостиница «Украина», бывшая «Москва»

Наша гостиница нависала над Майданом Незалежности, как недостроенная копия московской высотки. В Варшаве и Риге успели отгрохать похожие, а вот киевским Хрущев в свое время посносил башни и шпили указом о борьбе с архитектурными излишествами. Три «звезды»: как и положено, вода в кранах еле теплая, рассохшийся паркет, высоченные потолки, за завтраком вместо шведского стола дюжина бестолковых официантов, скудное меню общепитовской столовой и отметки в гостиничных пропусках, чтобы кто-нибудь не позавтракал дважды. Фотографу, конечно же, номер с окном на Майдан. А у меня номер с видом на бывший парк Шато-де-Флер, здание Института благородных девиц и улицу Институтскую, поднимающуюся в киевский район с уютным названием Липки. В целом неплохо. Пятизвездочный отель в Киеве один (не считая президентского) — как раз бывшая «Украина» на другом конце Крещатика, напротив Бессарабского рынка. Только теперь, как и сто лет назад, она зовется «Премьер-Палас».
Но пора выходить на главную улицу Украины.

Крещатик пульсирующий и мерцающий

Архитектурную и бытовую философию Крещатика мне изложил киевский краевед Анатолий Макаров, человек 60 с лишним лет с неожиданным хвостиком волос на затылке (даже никогда не бывавшим в Киеве рекомендую для чтения его восхитительную «Малую энциклопедию киевской старины»). Сталинские градостроители за полтора десятилетия построили новую улицу на месте взорванной в войну подпольщиками старой, еще дореволюционной. Тогда взлетело на воздух и выгорело свыше 300 домов на Крещатике и прилегающих улицах, что стоило жизни трем сотням немцев. Вместе с ними взлетели на воздух несколько тысяч расстрелянных фашистами заложников (при своем отступлении Киев жгли и немцы, но это уже другая тема). Как ни превозносили себя московские и киевские архитекторы того времени, мало кого убеждает сегодня помпезная застройка Крещатика. Канон был незыблем, и свобода творчества могла проявить себя только в деталях наружного оформления: использование фигурной и цветной плитки и гранитов в отделке фасадов, элементов украинского барокко и архитектурного опыта стран Юго-Западной Европы (где похожий климат) и бывших испанских колоний. (В помешанной на шпиономании стране даже удалось отправить бригаду архитекторов в загранкомандировки для изучения и копирования образцов.) Парадокс, однако, что при всей своей художественной вторичности улица вышла славной. Заслуга в этом градостроителей, мыслящих Город как живой организм, а не архитекторов, отвечающих за отдельные здания. В этом градостроительном смысле современный Крещатик уникален: гибрид бульвара (левая нечетная сторона) с монументальной административной застройкой советского образца (по правую руку). Привлекательности добавляют ему высокие склоны со старой городской застройкой по обе стороны улицы и изгиб в районе «поясницы», у так называемой административной дуги. Но главное — это своеобразная пульсация (по выражению академика Чепелика, «соловья» послевоенного Крещатика) его площадей, площадок и открывающихся видов и перспектив, отчего прогулка по Крещатику никогда не кажется монотонной.
Мой персональный восторг состоял еще и в том, чтобы сквозь сегодняшний Крещатик прозревать слои его прошлого и его мерцающий замысел. Временами он даже представлялся мне каким-то древнекиевским ящером, засыпанным «грабарями» землей, чей хребет застраивается то так, то эдак — безостановочно.

От Европейской площади до Майдана

Повернемся спиной к Днепру и начнем свою прогулку по Крещатику с «истока» — от Европейской площади (побывавшей за двести лет Конной, Театральной, Европейской, Царской, III Интернационала, Сталина, Ленинского комсомола и снова Европейской — чувствуете, как мерцает и «глючит» исторический Киев?). Свое имя площадь получила от гостиницы, на месте которой возведено похожее на киберпаука здание музея Ленина (никогда не бывавшего в Киеве даже проездом), после провозглашения государственного суверенитета превращенного в «Украинский дом». Отсюда сбегает Владимирский спуск к Подолу, в Верхний город поднимается Трехсвятительская улица и к Киево-Печерской лавре ведет улица Михаила Грушевского.
Нечетная сторона начального отрезка Крещатика сегодня совершенно безлика, поэтому пойдем по четной правой стороне. Здесь впечатляет ряд 6–7-этажных банковских зданий начала ХХ века, периода интенсивного соперничества Киева с Ригой за статус третьего после Петербурга и Москвы города Российской империи (обошедших на вираже купеческий Нижний Новгород и портовую Одессу). На одном из фасадов стоит обратить внимание на копию рельефа бельгийца К. Менье «Индустрия» с изображенной на нем бригадой «ударников капиталистического труда» — качественная работа во всех смыслах. Между банками и учреждениями, только уже нынешними, затесался последний уцелевший продуктовый магазинчик на четной стороне Крещатика. Особенно меня в нем умилил последний из советских «рокфоров» (их и делали только в Москве, Ленинграде и Киеве), на ценнике которого было написано «сыр «Рошфор», и стоил он вдвое дешевле суррогатного немецкого «Дор-блю».
Об отелях «Хрещатик» и «Днипро», по обе стороны улицы, можно только сказать, что лучше бы и честнее называться им по-советски гостиницами, (хотя последний и гордится своим рестораном и списком именитых постояльцев с Софией Лорен и Джиной Лоллобриджидой). На нечетной стороне улицы недавно был снесен следующий за «Днипром» конструктивистский дом 1930-х годов с рестораном «Столичный» и крытой галереей перед ним (после расширения Крещатика строителям пришлось выпотрошить часть первого этажа, чтобы старый дом не перегораживал новый тротуар). Пешеходная галерея была последней изюминкой нечетной стороны самого скучного сегодня и безлюдного квартала Крещатика. Что возведут в образовавшейся прорехе, покуда не ясно. В конце этого квартала глядят на Майдан Незалежности по левую руку — бывшая Укркоопспилка (теперь банк), по правую — Дом профсоюзов (с главными киевскими электронными часами на башне).
Кажется, только машина времени способна как-то оживить сегодня этот унылый квартал Крещатика. Ведь на месте агентства «Новости» располагалась когда-то знаменитая ювелирная фабрика Иосифа Маршака, уступавшая в России мастерством и знатностью только фирме Фаберже. А через дорогу, где теперь «Днипро», находился легендарный дом певца и хормейстера Агренева-Славянского, затеявшего строительство самого большого концертного зала в Европе на 5 тысяч мест. Не получив финансовой поддержки, амбициозная затея затмить Ла Скала провалилась, дом был перестроен и сдавался в аренду. На месте Укркоопспилки стояла Биржа, а на месте Дома профсоюзов — Дворянское собрание.

Характерно, что за все время существования Крещатика не было и попытки воздвигнуть на нем церковь. Все первые этажи, как правило, отводились под магазины, рестораны и кондитерские, фотоателье и кинозалы, театрики и кафешантаны. Вторые этажи занимали конторы и учреждения, верхние этажи — жильцы, а полуподвалы и дворовые постройки использовались под склады и мастерские. Таково было устройство главной торговой улицы Киева. Но даже на ней власть денег никогда не была безраздельной и уравновешивалась просветительской и меценатской деятельностью корпораций. В зале Купеческого собрания на Европейской площади, где сегодня Национальная филармония, давали концерты приглашенные знаменитости. Дворянское собрание приютило и поддерживало городскую библиотеку и устраивало выставки передвижников. Самыми «продвинутыми» оказались биржевики, охотно отдававшие второй этаж Биржи в свободное от торгов время под выставки современной живописи и фотографии (здесь даже провели как-то свой съезд фотографы России).
У Биржи, кстати, имелся теневой двойник через дорогу. На углу нынешнего Майдана в кондитерской Семадени заключались сделки в обход официальной биржи. Здесь с утра до вечера околачивались авантюристы, аферисты, черные маклеры, евреи-нелегалы из черты оседлости. Еще живописнее это заведение сделалось с началом Гражданской войны, когда из северных столиц хлынули на юг богачи и аристократы, увеличив население почти полумиллионного Киева еще на треть. Агонизировал самый колоритный отрезок истории города, так называемый киевский ренессанс, когда за двадцать лет, с 1895 по 1914 год, Киев вырос вдвое. Многие сегодня идеализируют этот период, кто-то клеймит, но уж в живописности ему точно не откажешь. Потому и обрел тот канувший в Лету старый Киев многочисленные отражения в искусстве и литературе (от пьесы «За двумя зайцами» до романа «Белая гвардия»). Можно разрушить дома, но нельзя, невозможно стереть матрицу. Подобно грибнице, она будет прорастать сквозь тротуарную плитку то бронзовым Паниковским, «косящим» под слепого на Крещатике, то Голохвастовым в исполнении Борисова. Есть подозрение, что зоны грустного и смешного расположены по соседству в нашем сердце...

О некоторых национальных особенностях киевской фотографии

Пересекая Майдан Незалежности, мы с фотографом приостановились у парня, гревшегося на солнце с крохотным крокодильчиком на руке.
— Его можно погладить, — сказал парень, не вставая с парапета.
Глаза крокодильчика были широко раскрыты, а пасть стянута аптечной резинкой, что придавало ему комический вид. Гладить его не хотелось, как и задерживаться на солнцепеке. Фотограф все же присел и щелкнул для коллекции парня с крокодильчиком, да и я потянулся за «мыльницей» и снял жанровую сценку на память. Парень наконец поднялся и заявил, что фотографирование стоит денег:
— С вас 5 гривен (то есть $1) и с вас тоже 5 гривен.
Мы не сразу даже сообразили — о чем это он? А парень между тем становился все недружелюбнее, вырастал и раздувался, будто кобра, с крошечной черной бейсболкой на голове.
— Мужчины, вы зря теряете время. Вы что ж думаете, я здесь просто так сижу? Хозяин, вон там, видел, что меня снимают, я должен сдать ему деньги.
— Во-первых, предупреждать надо, — возмутился фотограф. — Какой хозяин? Влад? Давай сюда своего Влада. Разберемся!
Парень принялся высвистывать своего запропастившегося босса, а по газону к нам потянулся целый зверинец со всего Майдана. Такие же молодые парни с соколами и белыми совами на руке, симпатичными мартышками в детских памперсах, варанами и прочей живностью. По мобильнику они сообща вызвонили Влада, дружно уговаривая нас тем временем разойтись по-хорошему.
— Зверям ведь кушать надо! Содержание их тоже стоит денег...
Выяснилось, что крокодильчиков разводят в Черниговской области на какой-то ферме. Наконец, показался и Влад с двухметровым питоном на шее. Мы ожидали появления какого-то братка, «крышующего» прибыльный бизнес на Крещатике, но Влад оказался самым интеллигентным из них, возможно, даже киевлянином. Несмотря на явное недовольство своей бригады, он согласился, что о плате за съемку надо предупреждать заранее, а не попрошайничать на улице. На этом мы и разошлись, не став «лохами», но услышав в свой адрес от виновника инцидента что-то совсем уж несуразное про «украинских жлобов», что нас изрядно развеселило. Такой вот аттракцион.
Еще два небольших приключения с фотографированием произошли с нами на другом конце Крещатика. Симпатичная украинка (вот как-то сразу было видно по ней, что украинка) садилась в иномарку с умопомрачительным фруктовым тортом в форме сердца, но неожиданно легко разговорилась с нами и согласилась позировать со своим изделием на фоне Бессарабского рынка. Живая, смущающаяся, открытая — настоящая южанка. Оказалась она ни много ни мало шеф-поваром торгового комплекса отеля «Премьер-Палас». Зовут Татьяна, едет поздравлять с днем рождения киевскую телезвезду, сама родом из Закарпатья, за рулем сын Дима — спортивный и хорошо воспитанный парень, к своим 23 годам имеющий два юридических диплома, Киевского университета и Пизанского.
— Ой, «Вокруг света»! Это же был любимый журнал моих родителей — с детства помню. Приходите к нам завтра в 7 вечера на фуршет в «Премьер-Палас»! Увы, именно на это время у нас были обратные авиабилеты на Москву.
Еще умиленные после расставания с шеф-поваром лучшего киевского отеля, через несколько десятков шагов мы поравнялись с этим самым отелем. Александр инстинктивно потянулся за фотоаппаратом, но от входных дверей шагнул к нам на упреждение гостиничный охранник и попросил отказаться от фотографирования.
— На каком основании?! — возопили мы.
— Это частная собственность, — отвечал охранник.
— Памятник архитектуры в центре Киева, и нельзя фотографировать?! А кто этот собственник?
— Акционерное общество и совет директоров. Без их согласия фотографировать не разрешается. Поймите меня, я человек маленький, выполняю распоряжение.
Портить прогулку и тратить воскресное утро на разборки с секьюрити, администрацией, милицией нам не захотелось, тем более что отель как объект нас не интересовал.
Стоит упомянуть, пожалуй, еще о поисках изображений старого Крещатика. Альбомов с раскрашенными открытками начала ХХ века издано множество, но качество печати в них, как правило, неважное. Мне показалось, что то, что нам нужно, мы найдем в Музее истории Киева, — но не тут-то было. Здание Кловского дворца, где располагался музей, недавно оттягал у него Верховный суд, и музей временно перевели на верхний этаж «Украинского дома». Вся экспозиция в ящиках, посмотреть ничего невозможно. Нам посоветовали посетить Музей одной улицы на Андреевском спуске. Подходящих открыток мы там не нашли, зато обнаружили нечто превосходящее их по силе воздействия. Киевское общество любителей старины собрало впечатляющую коллекцию утвари и обстановки столетней давности и воссоздало в застекленных боксах типичные интерьеры того времени. Особенно хороши лавка с колониальными товарами и кассовым аппаратом, уголок портнихи, обстановка за карточным и за обеденным столами, из-за которых все на минуту вышли по какой-то надобности. Кто неравнодушен к ретро — посетите обязательно. Вряд ли крещатицкие интерьеры сильно отличались от любых других в центральной части города.
Но пора, давно пора приступить к описанию сердца Крещатика — Майдана Незалежности. За мной, читатель!

«На Майдани... революция идэ»
(Павло Тычина)

Раньше эта местность звалась Козьим болотом. Когда это болото замерзло, Батый сумел подойти к стенам Киева и начать штурм города. Но это было давно. Большую часть XIX века здешняя площадь называлась Крещатицкой, а после постройки здания городской Думы с фигурой небесного покровителя Киева Архистратига Михаила на шпиле (1874—1878 годы) получила название Думской. Как она звалась в советское время, не так уж интересно, если сам Крещатик полтора десятилетия числился улицей Воровского. Майданом Незалежности она стала после провозглашения Украиной государственного суверенитета в 1991 году. Оглядимся вокруг и обойдем ее по часовой стрелке, начиная от здания Почтамта.
Выходящий на площадь фасад этого здания украшен портиком, однажды во время ливня обрушившимся и похоронившим под обломками 13 человек. Его восстановили и укрепили, и под ним опять безбоязненно назначают встречи киевляне — под часами с циферблатом, по которому можно узнать время в мировых столицах. Перед Почтамтом обозначен колонной нулевой километр, и ее постамент испещрен расстояниями отсюда до городов Украины и все тех же мировых столиц.
Эта разрезанная Крещатиком на две части площадь немало повидала на своем веку исторических и драматических событий. Из того, что еще живо в памяти: кошмарную первомайскую демонстрацию 1986 года после взрыва в Чернобыле (о чем знали только закутанные, подобно человекам-невидимкам, люди на правительственной трибуне); голодовку студентов, требовавших здесь осенью 1990 года провозглашения независимости Украины, и, конечно же, двухмесячный политический «марафон» «оранжевой революции» в конце минувшего года. От тех последних горячих событий решили оставить граффити на одной из колонн Почтамта. На часть этой колонны на уровне глаз надели стеклянный «бандаж», все остальные надписи смыли. Читать там особенно нечего, но получившаяся мемориальная витрина греет сердца участников противостояния со свергнутым режимом: каких-то хлопцев из Стрыя, каких-то «влюбленных на баррикадах», расписавшихся здесь. Площадь и до того была одним из излюбленных мест молодежи, но теперь Майдан приобрел для большинства киевлян и украинцев еще и сакральный смысл.
В отличие от остального Крещатика жизнь здесь продолжается большую часть суток, вплоть до утра. Пивных павильонов, террас, ларьков на этой четной полукруглой стороне площади много. Хуже с биотуалетами, которых я просто не видел, а в соседнем «Макдоналдсе» дверь в туалет «закодирована» и открывается кодом на чеке. Ловко придумали.
С торца площади веером разбегаются шесть улиц — две параллельно Крещатику и четыре ведут в старый Верхний город, так что над площадью в отдалении виднеются позолоченные купола Святой Софии. Архистратиг Михаил, долго отсутствовавший, лет десять назад вернулся на площадь. Постояв на колонне над нулевым километром, он уже в новом веке перелетел на восстановленные Лядские (или Печерские) ворота, через которые вела дорога из Верхнего города на Печерск.
Прежде чем перейти на другую сторону площади, стоит поговорить о подземном Киеве. Киевляне с большим энтузиазмом отнеслись к освоению подземного пространства. Вскоре после пуска киевского метро в ноябре 1960 года и сооружения первого на Украине подземного перехода под Европейской площадью был построен разветвленный подземный переход под Крещатиком, с торговыми точками и входами в метро — знаменитая «Труба». Здесь пооткрывались «стекляшки», в которых можно было ночью выпить кофе и перекусить, будто ты не в скучном советском Киеве, а в каком-нибудь Нью-Йорке, где бурлит ночная жизнь. В новом веке на Крещатике появились целые торговые подземные комплексы — под Майданом «Глобус» (очень напоминающий комплекс на Манежной), а под Бессарабской площадью «Метроград», который против «Глобуса», конечно, «легковес»: здесь тесно, душно, низкие потолки, как и в переполненной «Трубе». Глобус сегодня безусловный фаворит подземного Киева. Киевляне охотно гуляют здесь целыми семьями среди дорогих бутиков, фонтанов и кафе, переходя с яруса на ярус и устремляясь по подземной галерее в еще более просторный и фешенебельный «Глобус-2», открывшийся на другой стороне Крещатика. В этом новом «Глобусе» под самым куполом вертится самолетных размеров пропеллер вентилятора, а внизу варится прекрасный крепкий кофе и есть столики, где можно курить.
Доминантой этой стороны Майдана, да и всей площади, является высоченная колонна с женской фигурой, символизирующей независимую Украину, — монумент Незалежности Украины, воздвигнутый уже в новом веке. Самое популярное здесь место — тротуарный фонтан, где в жаркие дни топчутся босые дети и молодежь. Небольшие прохладные гейзеры бьют здесь из-под ног, и радостный гомон стоит в воздухе, словно над детской площадкой. С галереи бывшей консерватории (теперь это оперная студия Национальной музакадемии) транслируется, как правило, ненавязчивая современная музыка, слушатели с удобством располагаются на полукруглых каменных скамьях. Но положение центральной площади столицы обязывает, и в левом ее углу возвышаются «четверо в одной лодке»: князья Кий, Щек, Хорив и сестра их Лыбедь. А в правом углу сидит суровый бронзовый казачина с бандурой и прекрасно вылепленным конем. На народных картинках этот казак Мамай чаще всего лиричен, меланхоличен — здесь же он на державной службе, и потому суров и грозен, как истинный степной ариец.
Вернемся все же на четную административную сторону Крещатика и пройдем ее до конца скорым шагом. А потом развернемся и возвратимся не спеша по бульварной стороне.

Источник

 Компания "Арт Колор Групп" предлагает Вам услуги по прямой полноцветной печати на ПВХ с высоким разрешением, кроме того Вы сможете заказать у нас любой вид полиграфии, печать на коже, изготовление и размещение наружной рекламы, а так же демонтаж рекламных площадей любой сложности.

 

МАРКО из Монтеррея

О Монтеррее мало кто слышал за пределами Мексики. В лучшем случае его путают с американским Монтереем, где ежегодно проходит престижный джазовый фестиваль. «Классические» мексиканские достопримечательности здесь отсутствуют. Нет древних индейских построек, как в Мехико или на Юкатане (до ближайшей ацтекской пирамиды — день езды). Нет моря, как в Акапулько или Канкуне. Не видно даже «фирменных» бродячих музыкантов мариачи, обязанных своей широкой популярностью режиссеру-мексиканцу Роберто Родригесу. Перед монтеррейцами, таким образом, встал вопрос: что делать? Как обратить внимание на свой город? Как привлечь в него туристов, деньги, как прославиться? И вот они пригласили архитектора-«звезду» Рикардо Легоррето, чтобы тот построил им Музей современного искусства — самый содержательный, созвучный эпохе и даже опережающий время в стране (а может быть, и на всем континенте). Так оно и получилось: МАРКО сделался главным символом и талисманом города. Хотя и не единственным…

Стены коридора, ведущего к залу получения багажа в монтеррейском аэропорту, были украшены вполне качественной нефигуративной живописью. Надпись на медной табличке гласила, что работы принадлежат некой «группе компаний». Я решил, что это одна из акций МАРКО, и мысленно похвалил управляющих, которые успешно перенимают PR-технологии, разработанные большими богатыми музеями. Значит, они понимают, как высока эффективность такой рекламы — ее ежедневно видят десятки тысяч людей, многие из которых часами томятся в ожидании вылета на пересадках. Кроме того, «человек путешествующий» — вообще основной клиент любого музея. Во-первых, раз он купил билет на самолет, значит, и на музейный денег у него хватит. Во-вторых, и в главных, — он располагает свободным временем. Я, например, пока летел от Москвы до Монтеррея (в общей сложности — 24 часа) через Мадрид, в аэропорту успел зайти и в лавку Прадо. А вообще самый знаменитый музей в аэропорту — это филиал амстердамского Рийксмузея, который позволяет пассажирам, не покидая здания аэропорта, не только купить что-нибудь на память, но и увидеть подлинники Рембрандта...
Позже оказалось, что выставка в аэропорту принадлежит не МАРКО, а «осталась» от другого, частного музея современного искусства, который возник много раньше, но, не выдержав конкуренции, закрылся в 2000 году. Почему так произошло, почему именно старая, уже имеющая некую репутацию экспозиция исчезает и почти сразу забывается, а новая, возникшая на «пустом месте», — живет и процветает? Причин — несколько.

Причина первая — имя

Слава Богу, мне ни разу не пришлось объяснять на испанском языке (которым не владею), что я подразумеваю под «МАРКО». Гостиничные портье и таксисты, водители автобусов, студенты и велосипедисты, продавцы в супермаркетах и уличные торговцы, предлагающие редким встречным иностранцам мексиканский сувенирный китч, — все радостно улыбались и уверенно указывали направление. Притом, что речь шла о серьезном музее, а не о зоопарке или казино.
МАРКО (MARCO) — это, собственно, аббревиатура от Монтеррейского музея современного искусства (Museo de Arte COntempor`aneo de Monterrey). Но звучит к тому же как имя собственное — удобно и по-домашнему. Пойти в (или «к»?) МАРКО — все равно, что на рюмку текилы к приятелю, который тебе всегда рад. Музею остается только оправдывать ожидания — быть открытым и гостеприимным.
В общем, удачно найденное название составило половину успеха. А вторую половину принес эффектный и лапидарный логотип — буква «О» в виде квадрата с вырезанным квадратным же «пятном». Похоже одновременно и на раму картины (хотя зачастую на выставках в МАРКО картин как раз нет — одни инсталляции и видео), и на окно, выходящее, например, в мир современного искусства и других культур. Или — более конкретная ассоциация: квадратные окна, прорезанные в наружных и внутренних стенах музея, пустые и зарешеченные на мексиканский традиционный манер, создают эффект единого пространства разных залов и уровней музея.
Квадратные «О» с пиктограммами на ободках можно встретить в кафе, магазинах, возле общественных туалетов — и сразу ясно: здесь информация о МАРКО. И дойдет она даже до ненаблюдательного прохожего: указатели выкрашены в традиционные для Мексики яркие тона — теплую охру, желтый, фиолетовый, а также агрессивный цвет разведенной марганцовки, называемый Rosa Mexicana. Ту же палитру, кстати, использовал Рикардо Легоррето — когда строил само музейное здание.

Причина вторая — место

Его выбрали безошибочно, что, вероятно, было нелегко при необходимости сочетать все обстоятельства: финансовые возможности частных учредителей, пожелания властей города и штата, а также градостроительное чутье самого архитектора.
Планировка Монтеррея в целом — проста и логична, как на Манхэттене. С юга на север тянутся широкие проспекты, с востока на запад под прямым углом их пересекают улицы поменьше. Длинная и узкая Большая площадь (Гран-пласа), похожая, скорее, на бульвар, образует центральную прогулочную зону, по периметру которой разбросаны муниципальные здания, музеи, театр, небоскребы… Получается по-мексикански пестро и эклектично.
На юге возвышается здание Муниципального совета с внутренним двором, украшенным росписью в духе знаменитых мексиканских художников-муралистов (Сикейроса, Риверы, Ороско). Она иллюстрирует вехи городской истории.
На севере — памятники испанским первопоселенцам и героям многочисленных войн Мексики (против тех же испанцев, французов, англичан, США), а чуть дальше помпезный дворец начала ХХ века, где сейчас располагается правительство штата Нуэво-Леон.
Вдоль самой площади «разбросаны» скульптуры — и вполне сносные, и устрашающие, вроде «Монумента трудящимся» или «Фонтана жизни» (последний установлен в честь сооружения канала, решившего извечную проблему пресной воды в Монтеррее).
Невероятно стильное здание МАРКО, шедевр суперсовременной минималистской архитектуры, занимает самое выгодное и престижное место — непосредственно около Муниципального совета. Причем отсюда же открывается вид еще на два «программных» для Монтеррея сооружения — Кафедральный собор и Башню коммерции (этот высочайший в стране семидесятиметровый монумент возвел коллега Легоррето, крупнейший мексиканский зодчий Луис Барраган). Получается впечатляющий и осмысленный ансамбль: от храма — колониального наследия — к Совету, как символу гражданского общества и социальных инициатив, через Башню, олицетворяющую динамику развития общества, — прямо в мировое культурное пространство МАРКО.
Сразу же за музеем начинается развеселый Баррио Антигуо — Старый квартал. Здесь, в одноэтажных «колониальных» домиках, пульсирует обычная вечерняя жизнь южного города, где через парадную дверь сразу попадаешь в гостиную или даже спальню, с огромными (почти в высоту стены) зарешеченными окнами и непременным патио — внутренним двориком. Мигают огоньки баров, ресторанные оркестры заглушают друга друга, а потом их музыка разом растворяется в шуме дискотек. Галереи и апартаменты, переоборудованные под антикварные лавки, подставляют взгляду витрины. Здесь можно сходить в театр и поглазеть на исторические здания, которые стоят того. Например, на дом генерала Ласаро Гарсы Айалы, губернатора штата во времена французской интервенции. Того самого, который 5 мая 1862 года, после одного из сражений, составил одно из самых кратких боевых донесений: «Национальные вооруженные силы покрыли себя славой».
Обитают в Баррио Антигуо студенты, богема и интеллектуалы. Государство специально платит предпринимателям, чтобы они не открывали там контор и супермаркетов. Таким образом, атмосфера «коридоров искусства», которыми становятся старинные улицы во время ежегодного одноименного фестиваля, остается нетронутой.
А МАРКО из-за своего местоположения оказывается чем-то вроде ворот в эту обаятельную и разнообразную среду. Перед тем как углубиться в нее, люди, как правило, встречаются у музея, а именно — возле удобной каменной скамьи с высокой спинкой на том его углу, который обращен в сторону Баррио Антигуо. Удобно и недалеко…
О почившем же в бозе Музее искусств Монтеррея, работы из которого я видел в аэропорту, этого как раз нельзя было сказать. Хотя он и располагался с точки зрения современных выставочных технологий «правильно» — в очень красивом промышленном здании начала ХХ века, где прежде варили пиво. Но — на заводской окраине, в окружении уродливых, безликих цехов, складов и ветхих бедняцких жилищ. Теперь там Музей пивоварения, представляющий всеобщему вниманию весь технологический цикл этого производства. При нем в специальном садике бесплатно наливают только что сваренный пенный напиток. О том, что еще пять лет назад здесь экспонировалось современное искусство, напоминают только модернистские скульптуры во дворе. Их, видимо, оставили потому, что они похожи на выставленные рядом пивные агрегаты.
По-моему, все это логично. Ценители духовной пищи, как мы знаем, «ногами» проголосовали за МАРКО. А любители пива поедут в такое важное для них место, где бы оно ни находилось. И нет нужды тратиться на дорогого архитектора.

Причина третья — архитектура

Если в наши дни попечители какого-нибудь музея хотят сделать из него сенсацию, им не обойтись без архитектурной «звезды». «Звезда», естественно, запрашивает кучу денег, но они окупаются славой и толпами посетителей.
Так произошло и в Монтеррее. Для создания МАРКО наверняка пригласили бы автора Башни коммерции и единственного мексиканского лауреата Прицкеровской премии (аналог Нобелевской в мире архитектуры) Луиса Баррагана, но он скончался в 1988 году. Пришлось довольствоваться «вторым номером», Риккардо Легоррето, который вышеупомянутой премии не получал, но заседает в ее жюри, что тоже очень почетно. Кроме того, отцам-основателям МАРКО, видимо, импонировал стиль Легоррето, который является лучшим современным интерпретатором мексиканской архитектурной традиции (в этом можно убедиться, взглянув на сеть его отелей «Камино-Реаль» в Мехико и Канкуне или, скажем, на детский естественно-научный музей в Сан-Хосе).
МАРКО вышел очень похожим на собственный дом Легоррето, умеющего находить необычное в обычном. Такие же стены, выкрашенные теплой охрой, пересекаются на разных уровнях под прямым углом, образуя причудливую геометрию. Однородную структуру поверхностей разбивают узкие, но многочисленные и многофункциональные окна-прорези. С одной стороны, в них угадываются вариации на тему музейного логотипа. Еще — они наполняют залы естественным светом, задерживая при этом снаружи тропический зной. И наконец, как полноценная часть экспозиции, продуманы виды. Иногда перед вами вдруг открывается Гран-пласа с башней Баррагана, иногда — далекие вершины Сьерра-Мадре, но никогда — случайный визуальный мусор.
Так же и с центральным патио. Вроде бы это общее место латиноамериканской и андалусийской архитектуры, но, как, собственно, и все в МАРКО, здесь он продуман своеобразно. Во-первых, взят под крышу — для защиты от частых дождей. Во-вторых, по нему нельзя гулять, а можно только двигаться вдоль внешних двухуровневых галерей: мозаичный пол покрыт водой. Каждые 20 минут из широкой трубы, вмонтированной в стену, вырывается прохладный поток, который заполняет «бассейн». Затем он постепенно мелеет (влага уходит по специальным стокам), и все повторяется сначала. Простой и «естественный», как бы подсказанный самой природой, не нуждающийся в компьютерной графике и лазерной технике, аттракцион опять-таки выглядит самостоятельным произведением современного искусства. Хеппенингом. Во всяком случае, посетители, особенно дети, смотрят на это скромное зрелище как завороженные — иногда часами (тем более что его можно наблюдать прямо из музейного кафе).
При помощи этих и других приемов агрессивность выставленных произведений (современное искусство обычно агрессивно) смягчается. Бродя по бесчисленным закоулкам, переходам, коридорам, разновеликим залам, галереям и дворикам, соединенным лестницами, посетители невольно ощущают уют хорошо спланированного загородного дома вместо стерильно-нейтрального духа, свойственного галереям актуального искусства. И бронзовая голубка перед входом в МАРКО (работа Хуана Сориано, мексиканского скульптора, живущего в Париже) выглядит на этом фоне вполне уместно.
За МАРКО Рикардо Легоррето получил множество наград, в том числе важную премию Азиатско-Тихоокеанской программы Кеннета Брауна по культуре и архитектуре. Монтеррей приобрел самое красивое за всю свою историю здание, общепризнанный архитектурный шедевр. А сами попечители музея, как это ни парадоксально, — главный и единственный постоянный экспонат, который способен поддержать престиж «заведения» независимо от успеха или неуспеха той или иной выставки.

Причина четвертая — собственно коллекция

…Точнее, ее отсутствие. В МАРКО нет постоянной экспозиции, как, по большому счету, и собственного постоянного фонда. Музею принадлежит чуть больше ста работ, в основном живопись, скульптура, графика и несколько инсталляций. Причем выставляется все это как раз крайне редко.
В 1994—1996 годах был поставлен рискованный эксперимент. МАРКО учредил собственную премию, присуждаемую ежегодно одному современному художнику специально собранным международным жюри. К участию в конкурсе приглашались буквально все желающие. Победителю доставались 250 тысяч долларов (очень крупная сумма для людей, занимающихся современным искусством) и место в монтеррейской коллекции. Работы остальных соискателей после коллективной выставки тоже автоматически «принимались» в музей.
Первое подобное соревнование выиграл мексиканец Хулио Галан, а фонд МАРКО пополнился 98 работами. На следующий год четверть миллиона отошла малоизвестному мастеру по имени Марсело Агирре, но работы остальных соискателей было решено вернуть авторам. Стало очевидно, что жесткие обязательства музея ведут к снижению качества коллекции. Победа двух латиноамериканцев подряд отпугнула большинство европейцев и граждан США, решивших, что премия чересчур ангажирована. Оставшиеся — не «тянули» на искомый уровень. Сами кураторы придерживались мнения, что чемпион-1995 «наработал» в лучшем случае на пятую часть полученной награды. А в 1996-м — одна только выставка претендентов обошлась в три раза дороже, чем вся премия, причем в коллекции сочли возможным оставить только одну работу. Еще через год кураторы закрыли эксперимент. А на память от него остались те самые сто работ…
Теперь, когда собирательский пыл поутих, на первый план вышла выставочная и проектная деятельность. Ежегодно МАРКО организует от 8 до 11 выставок музеев и других художественных институций. Это значит, что каждый месяц здесь открываются 1-2 выставки.
Теперь музей сделал ставку на отдельные проекты и не жалеет об этом. В его стенах обычно проходят три большие выставки одновременно. Благодаря мастерству Легоррето они свободно располагаются в компактном пространстве (экспозиционная площадь музея — 5 000 м²), а кураторы заботятся об их совместимости и прихотливой контрастности. Скажем, если одна экспозиция носит монографический характер (то есть представляет одного мексиканского или латиноамериканского мастера), то другая — представляет собой сборную интернациональную «солянку», а третья — посвящена какой-нибудь общепризнанной «звезде» (в МАРКО «отметились» такие гранды актуального искусства, как Георг Базелиц, Луиз Буржуа и Йозеф Куделка). На момент моего посещения публике предлагались различные «блюда»: на «первое» — «География художественной формы. Искусство в эпоху глобализации», приготовленное 30 представителями полярных культур: японской и южноамериканской, турецкой, бразильской, китайской и североамериканской, не говоря, конечно, о мексиканской. Причем у художников были «связаны руки»: традиционные техники (живопись и графику), в которых самым явным образом проявляется национальное начало, почти никто не использовал — кругом только фотографии, инсталляции, видеоарт. Деликатные кураторы сделали все, чтобы оценить остроту этого «кушанья» смогли все, независимо от уровня зрительской подготовки. Таких внятных экспликаций мне давно не приходилось видеть. С ними, думаю, всякий может получить свою порцию удовольствия даже от самых странных и непонятных штук, вроде проволочных корзин на колесиках, в каждой из которых — ватное одеяло.
Второе арт-блюдо целиком вышло из мастерской Анны-Мерседес Ойос, хорошо известной у себя на родине, в Колумбии, но, увы, пока не за ее пределами. Яркая, экзотичная и эффектная живопись, почти архаическая «на вкус», после только что усвоенного международного хулиганского проекта. Но качество работ, в которых национальная традиция сочетается с заимствованиями из Магритта и Ива Танги (классиков модернизма), — не вызывает сомнений.
А наибольший интерес, как всегда, вызвал «десерт», «поданный» в моем присутствии при большом стечении народа на двух вернисажах — для VIP-персон и (через день) для всех остальных. В нескольких залах расположилось множество произведений 40—50-х годов (в основном — пейзажных) классика мировой фотографии, монтеррейского уроженца Армандо Саласа Португала. Кстати, именно благодаря ему (точнее — его нашумевшей выставке начала 70-х в нью-йоркском Музее современного искусства) прославился на весь мир архитектор Барраган.
Известность самого Португала, в свою очередь, давно достигла таких размеров, что публике интересно все, связанное с ним. В нынешней экспозиции МАРКО даже был отведен специальный зал под мемориальный кабинет мастера. Подлинный рабочий стол, увеличитель, какие-то приспособления для проявки и печати — серьезная и благоговейная композиция странным образом напоминала ироничный интернациональный винегрет этажом выше. Или мне так только показалось?
Как бы там ни было: радующая глаз интерьерная живопись, стильные и композиционно совершенные черно-белые фотографии, веселая и отвязная тусовка актуальных художников — «три в одном», на любой вкус, и в каждом случае латиноамериканское начало искусно поставлено либо в центр внимания, либо встроено в мощный международный контекст. Такова чрезвычайно привлекательная выставочная стратегия МАРКО, превращающая его в живой организм, в действенное оружие, при помощи которого Латинская Америка прокладывает себе путь в бурлящий, пестрый и противоречивый мир современного искусства.
Градус внутреннего «кипения» в Монтеррейском музее вполне соответствует этой задаче: каждый день здесь что-то происходит. Не только выставки, но и бурные дискуссии, литературные, музыкальные и киновечера, видео- и интернетовские конференции в компьютерном классе, занятия с детьми в специальных лабораториях. По всему видно, что новый курс музея, взятый им после провальной истории с премией, оправдал себя: полезнее и интереснее не рыскать по свету, скупая дорогую нынче продукцию «от звезд», а коллекционировать идеи и проекты, постоянно предлагать городу что-то новое, убеждать людей, что стоит зайти в МАРКО, даже если ты побывал в нем на прошлой неделе.

Причина пятая и последняя — политика

Итак, МАРКО не ленится заниматься культурной политикой — потому и имеет такие сильные позиции в городе. Он делает все возможное, чтобы люди, независимо от их сословия, уровня образования и дохода, поняли: современное искусство — дело веселое, интересное, престижное и доступное. Поэтому взимается такая низкая плата за вход (билет без скидок стоит 35 песо, чуть больше 3 долларов, а по средам — бесплатно), поэтому действует столько благотворительных образовательных программ для детей и взрослых.
Например, в апреле нынешнего года МАРКО обзавелся МАРКОмобилем — большим автобусом, подаренным компанией «Мерседес» и переоборудованным затем в центр современного искусства на колесах. В салоне, где помещаются одновременно 18 посетителей, имеются компьютеры, а также разнообразные стенды, объекты видеоарта, скульптуры и репродукции. Каждый, кто входит в МАРКОмобиль, регистрируется, отвечает на вопросы, предлагаемые компьютером, и в компании сотрудников музея (иногда помогают студенты-волонтеры) отправляется «путешествовать» по волшебной художественной стране.
Например: на мониторе сменяют друг друга картины Мане, Магритта, Дали, работы современных фотохудожников… И на каждое изображение можно реагировать, выбирая из списка ту эмоцию, которую оно у вас вызывает: «счастье», «гнев», «страх», «грусть», «смятение», «отвращение», «радость». По окончании «игры» компьютер наставительно восклицает: «Вот видите, какую гамму чувств можно испытать благодаря искусству!» На отдельном стенде отражены программные этапы развития современного искусства (тут не обойтись без комментария инструктора): «1969 год — первая выставка концептуального искусства в Нью-Йорке, 1997 год — открытие Музея Гуггенхайма в Бильбао, 2000 год — открытие новой галереи Тейт в Лондоне» и тому подобное. Рядом два лайт-бокса демонстрируют «готовые» произведения. А если открыть специальные ящики под ними, можно увидеть, из чего они изготовлены — проволочки, обрывки газет, ржавые гвозди… То, что всегда есть под рукой. Автобус буквально набит такими аттракционами-викторинами — для всех и каждого.
Каждую неделю по пятницам и субботам МАРКОмобиль, украшенный разноцветными логотипами музея, отправляется в самые бедные районы Монтеррея. Поехал и я. Пунктом нашего назначения на сей раз оказался пустырь среди таких трущоб, каких мне не приходилось видеть никогда в жизни. Одноэтажные домики, вереница которых уходила куда-то за горизонт, наводила на мысль о респектабельном Баррио Антигуо после атомной войны. Волонтеры — девушки-студентки из обеспеченных семей — бодро разбили шатры рядом с автобусом, поставили столы и разложили на них книги по искусству, какие-то поролоновые кубики и цветные мелки.
И уже через несколько минут к импровизированному лагерю современного искусства стали стягиваться дети, которых немедленно взял в оборот куратор проекта Исраэль Гутьеррес — молодой социолог с дипломом Барселонского университета. Малолетняя орава, с которой в других условиях, по моим прикидкам, не справился бы целый штат детского сада, слушала его с напряженным вниманием — за все время «лекции» никто не проронил ни звука. Только страницы красивых изданий с картинками шуршали под непривычными к ним пальцами. А потом появились родители — полные мамаши под дождевыми зонтиками (в данном случае — от солнца) и несколько разбойничьего вида мужчины. Последние чинно проследовали в автобус и покинули его минут двадцать спустя с выражением абсолютного блаженства на лицах. Могу засвидетельствовать, что во время экскурсии они исправно нажимали на все кнопки и внимательно слушали объяснения. На одного усатого крепыша особенно сильное впечатление произвело забавное видео, смонтированное здесь, в Монтеррее. По ходу фильма художник разъезжает по улицам города и быстро обводит карандашом на боковом стекле автомобиля контуры зданий, которые проносятся мимо. «Вот здесь живет мой родственник», — удовлетворенно объявил экскурсант, ткнув пальцем в экран.

Тем временем под шатрами мамы с чадами перешли к творческим процедурам. Следуя инструкции, они превращали кубики в шары — с ожесточением разрывая поролон зубами и руками, а затем расписывая то, что вышло, разноцветными мелками. В результате у каждого должен был получиться свой личный, «выстраданный» арт-объект. Яблоко там или апельсин…
Каждый, прошедший через недра автобуса или мастеривший фрукты, регистрировался у волонтеров и получал билет на право семейного (не более пяти человек) бесплатного посещения МАРКО в течение 2005 года. Я насчитал не менее пятидесяти таких «счастливцев». И это только за один день.
«А завтра здесь же мы будем играть в музейных кураторов», — пообещала координатор проекта «МАРКОмобиль» улыбчивая Франциска Нефф, которая учится в Гейдельберге, а в Монтеррее стажируется. Игрокам предстоит (цитирую):
1. Соединить листки бумаги так, чтобы получился объемный угол.
2. Найти где-нибудь интересный объект.
3. Написать на бумажке историю объекта (экспликацию).
4. Соединить историю объекта с ним самим.
5. Покрасить угол в красивый цвет.
6. С помощью клея прикрепить объект к стене музея.
Жаль, конечно, что завтра улетать. Так я и не увижу «дочерние предприятия» МАРКО, созданные руками женщин и детей из монтеррейского предместья. По крайней мере, до тех пор, пока плоды деятельности амбициозного латиноамериканского музея сами не доберутся до наших берегов. А это, думаю, не за горами.

Другие интересные музеи Монтеррея

• Музей истории Мексики

• Городской музей Метрополитен (современное искусство,традиции, быт)

• Музей народной культуры в районе Баррио Антигуо

• Музей и театр кукол в районе Баррио Антигуо

• Зал бейсбольной славы (Музей мексиканского бейсбола)

• Музей штата Нуэво-Леон

• Музей транспорта

Источник

 

 Компания "Арт Колор Групп" предлагает Вам услуги по прямой полноцветной печати на ПВХ с высоким разрешением, кроме того Вы сможете заказать у нас любой вид полиграфии, печать на коже, изготовление и размещение наружной рекламы, а так же демонтаж рекламных площадей любой сложности.

 

Под сенью «северной лавры»

Всего в двух часах езды от Вологды расположен крупнейший некогда в России Кирилло-Белозерский монастырь. Трудная судьба выпала на долю этой древней обители: за шесть веков ее существования чего только не случалось — пострижение ссылаемых Иваном Грозным князей, разорение от поляков и шведов, превращение в главный форпост на пути к Белому морю, постепенный отход от бурной политической жизни, потеря всех нажитых богатств и, наконец, закрытие в 20-е богоборческие годы и превращение в историко-архитектурный и художественный музей-заповедник. Но несмотря ни на что, в стенах монастыря удалось сохранить традиции монашества. И сегодня духовная жизнь в нем постепенно возрождается.

Белозерский край начинается за Вологдой. Дорога разгоняется от болотного хвоста Кубенского озера, бежит вдоль него все 70 километров и, плавно поворачивая влево, приводит к Кириллову — маленькому городку, прижавшемуся к громадине Кирилло-Белозерского монастыря, вплотную подступающего к Сиверскому озеру. Этот монастырь — настоящая крепость, со стенами такой толщины, что по их галереям свободно проедет четверка лошадей.
Современный Кириллов чист и неспешен, приметы нашего времени не сильно его затронули. Все так же скорбно выглядит церковь около монастырских ворот, в которой лет пятнадцать назад располагался водочный заводик, и его огромные цистерны стояли прямо на высокой паперти. Здесь так же сидят рыбаки с удочками по озерным берегам, и женщины полощут белье с деревянных мостков. Затаился в кустах у дороги бетонный, крашенный серебрянкой Ленин. Лишь несколько частных кафе и круглосуточных магазинчиков на главной площади — вот и все видимые перемены.
Шесть веков прошло с тех пор, как монах Кирилл, последователь преподобного Сергия Радонежского, покинул Москву и шумный Симонов монастырь, отказавшись быть его настоятелем. В 1397 году шестидесятилетний старец основал здесь — в 129 км от Вологды, между озерами Сиверским, Долгим и Лунским — новую обитель. Место это будто бы открыла ему в видении сама Пресвятая Богородица. Пока московский князь Андрей Дмитриевич не оказал старцу помощь, он жил в скромной землянке. А к 1427 году, когда преподобный Кирилл скончался, у озера уже подвизались до полсотни монахов. За последующие столетия монастырь стал крупнейшим на Русском Севере. Разросшуюся около него слободу в XVIII веке преобразовали в уездный город Кириллов. Такова краткая история этой обители.
В начале XX века иеромонах Антоний предложил сделать при монастыре музей, основанный на собственной коллекции, которая, как говорят, насчитывала около трехсот предметов старины. Духовное руководство идею музея «зарубило». Когда же древностями заинтересовалась княгиня Мария Тенишева, монастырь попробовал прибрать их себе, но Антоний коллекцию не отдал. Его сослали в дальнюю пустынь, и реликвии бесследно исчезли.
В 1918 году из центра в Кирилло-Белозерский монастырь приехала группа реставраторов. Несколько лет специалисты описывали имеющее историческую ценность имущество, потом обитель закрыли, 19 декабря 1924 года образовали музей, и началась долгая борьба за сохранение бывшей церковной утвари.
Защищать музей было от чего. В архиерейских палатах располагался детский дом. Особо ценные иконы забирали для реставрации в Москву и Ленинград — и не возвращали. Однажды комиссия Рудметаллторга, выявляя «предметы не музейного характера», завладела монастырскими колоколами, а это 31 298 кг бронзы и 2 855 кг железа. Одно время территорию монастыря использовали как сенозаготовительный пункт, потом как пункт скотозаготовок, и в монастырских подклетях стали мычать коровы. В другой раз здесь пытались открыть интернат для больных детей, устроить во Введенской церкви и трапезной палате клуб с кинопрокатом, в церкви Евфимия — детскую площадку.
Музей все пережил, сохранив большую часть бесценного церковного имущества, и 29 декабря 1998 года в части комплекса — в Малом Иоанновском монастыре — робко возродилась монашеская жизнь.

Надвратная церков Иоанна Лествичника на святых воротах.

Церковь Епифания.

Церковь Владимира.

Церковь Кирилла.

Церковь Архангела Гавриила.

Колокольня.

Домик келаря.

Церковь Введения и трапезная палата.

Трапезная церковь Сергия Радонежского.

Церковь Иоанна Предтечи.

Каменная сень под крестом, поставленным над первоначальной кельи Кирилла.

Деревянная часовня Кирилла.

Церковь Ризоположения из села Бородавы.

Ветряная мельница из села Щелкова.

Церковь Евфимия.

Источник

 Компания "Арт Колор Групп" предлагает Вам услуги по прямой полноцветной печати на ПВХ с высоким разрешением, кроме того Вы сможете заказать у нас любой вид полиграфии, печать на коже, изготовление и размещение наружной рекламы, а так же демонтаж рекламных площадей любой сложности.

 

Прусский дух Унтер-ден-Линден. Часть II

Немецкий дух под липами: между муштрой и поэзией

Продолжая путешествие по местам «битв за историю» Под Липами, мы с Ене приблизились к Нойе Вахе — Новой Караульне, или просто «вахе», как здесь говорят. Классицистическое произведение самого именитого из берлинских архитекторов Шинкеля изначально было задумано как казарма для кайзеровской охраны замка. Последний император Германии Вильгельм II, как все Гогенцоллерны обожавший церемонии и пышные мундиры, часто сам сопровождал выход караула. Церемония эта в начале прошлого века соперничала по популярности с разводом гвардии у Букингемского дворца в Лондоне и как бы негласно символизировала мощь немецкой армии.

А после поражения страны в 1918 году ничего не оставалось, как превратить казарму в Памятник павшим. В Веймарской республике он назывался Местом поминовения павших в Мировой войне, в Третьем рейхе — Монументом чести героям, павшим в Мировой войне, в ГДР — Монументом трагедии жертв фашизма и милитаризма. Сейчас на фронтоне выбито — «Центральный мемориал Федеративной Республики Германии» и чуть ниже «Жертвам войны и насилия». «Конкретных виновников насилия предпочли не указывать, — комментирует Ене, — но зато на специальной доске перечислены все категории жертв немецкой истории, от цыган до гомосексуалистов. Но за исключением коммунистов, которым в свое время тоже досталось!»

И при Гитлере, и при ГДР у Новой Караульни стояли навытяжку бравые военные. Сейчас   остались только полицейские в штатском, как правило, щуплые и незаметные. Но, проходя мимо этого здания, любой немец чуть подбирается, и в нем начинают проглядывать черты солдата. То ли строгая архитектура Шинкеля, то ли «гений места» производят такое магическое действие? То ли дело просто в близости Караульни к Университету, где учится много крепких молодых блондинов?

С другой стороны, неизвестно еще, где причина, а где следствие: ведь Казарма и Университет — два столпа прусской государственности, и их соседство совсем не случайно. Главные действующие лица немецкой истории — чиновник и офицер, — перед тем как попасть в Контору и на Плац соответственно, обычно проводили положенные годы в стенах высшей школы. А Фридрих Энгельс, например, умудрялся даже одновременно служить в полку, чьи квартиры были расположены недалеко от Унтер-ден-Линден, и учиться в Берлинском университете имени Фридриха-Вильгельма, который много позже, в 1945 году, был переименован в честь замечательных энциклопедистов Александра и Вильгельма Гумбольдтов (на пару эти братья «закрывают» все области человеческого знания, от лингвистики до минералогии). «Здание, как вы понимаете, было сильно разрушено в войну. От Александра Гумбольдта осталось только вот это», — Армин Ене указал мне на прекрасное дерево гинкго в левом углу университетского двора. Неутомимый естествоиспытатель привез его сюда с Дальнего Востока так давно, что оно успело вдохновить Гете: «Этот листик был с Востока в сад мой скромно занесен и для видящего ока тайный смысл являет он» — строки написаны о листике гинкго в форме сердечка. «Вообще, это древнейшее лиственное растение на земле сохранилось еще с мезозойской эры. И практически с тех же времен — символ воссоединения влюбленных», — пошутил мой спутник. «А для немцев послевоенного поколения — еще и возрождения народа».

Берлинский университет получил имя братьев Гумбольдтов не только потому, что один из них основал его в 1810 году, но и из-за широты взглядов, и духовного либерализма этих ученых. Из этого духа и родилось знаменитое на всю Европу немецкое студенческое братство. И живо оно по сей день, что легко почувствовать, скажем, на книжном развале в университетском дворе под памятниками обоим Гумбольдтам. Продавцы и покупатели — в основном студенты, что придает всему «сборищу» вид, скорее, большого клуба по интересам, нежели настоящей торговли. Лицо профессора Ене здесь на глазах молодеет. Хотя, разумеется, он как историк хорошо помнит и других студентов, и других профессоров из другого Берлина.

Памятник Фридриху II единственно подлинный на улице, где все и вся — новодел

Реминисценция V

С раннего утра 10 мая 1933 года самая большая аудитория Университета, Аудиториум Максимум, украсилась красно-белыми флагами со свастикой. Профессор политической педагогики доктор Альфред Боймлер с кафедры, на которой раньше стояли Фихте и Гегель, прочел лекцию на тему «Солдатство как стиль жизни». Закончил он ее словами: «Пацифизм и гуманизм не для нас». Слушатели, одетые в коричневую форму СА, разразились аплодисментами. Тут же Студенческий союз нацистской Германии начал самую громкую акцию в своей истории. Выйдя из Университета, учащиеся построились в колонну и, печатая шаг, с факелами в руках пересекли Унтер-ден-Линден в направлении Оперной площади. Там их ждал заранее сложенный штабель из 20 тысяч книг — Ремарка, Толстого, Гейне и им подобных. Министр пропаганды доктор Йозеф Геббельс провозгласил: «Царство еврейского интеллектуализма закончено — мы провозглашаем начало царства нового человека, которому неизвестны страх смерти и химера морали». Под крики «Зиг Хайль!» студенты побросали свои факелы в кучу томов.

Как и весь проспект, площадь Августа Бебеля (бывшая Оперная) сейчас на реконструкции. Всюду краны, бульдозеры, грузовики, груды камней для новой брусчатки. Только одно место оставлено открытым для прохода, и туда действительно все время кто-то проходит. Памятник погибшим книгам ни на минуту не остается в одиночестве. Художник Миха Ульманпростыми средствами создал очень выразительный образ — как раз в духе непредсказуемой Унтер-ден-Линден. Он поместил его не на, а под площадью. Плита из прозрачного стекла закрывает подземелье пятиметровой глубины, в котором стоят пустые книжные полки. (Кстати, не менее выразительный мемориал представляет собой фойе Университета. Восстанавливая здание после войны, архитекторы использовали красный мрамор из рейхсканцелярии Гитлера, которую победители сровняли с землей. Пройдя между квадратными колоннами, обязательно поднимитесь по мраморным ступеням на второй этаж. Балюстрада целиком перенесена из нацистской цитадели — только свастика выломана. Мраморные косяки дверей в аудитории — тоже оттуда.)

Праздник непослушания под липами: кому какое дело

Кроме всего прочего, нынешняя площадь Бебеля образует самое сердце Форума Фридерицианум. По замыслу короля, окружающий ее комплекс зданий должен был превратить Берлин в новую Спарту и Афины одновременно. Однако построить в едином и строгом греческом стиле Академию, Дворец и Оперу напротив барочного Цейхгауза не вышло — бравый капитан Кнобельсдорф, в котором монарх разглядел талантливого архитектора, успел возвести только Оперу, чем вполне угодил своему заказчику, страстному меломану.

А в XXI веке по вечерам перед спектаклями, покинутая покупателями и туристами, Унтер-ден-Линден заполняется меломанами новой эпохи. Если смешаться с этой изысканной толпой и забыть о разнице в одежде, можно и сегодня мысленно перенестись во времена Глюка и Бетховена, когда главным событием сезона был новогодний Оперный бал-маскарад. Здесь не признавались ни чины, ни звания, и вольный берлинский дух брал верх над прусской дисциплиной и субординацией. Вместе отплясывали аристократы, торговцы и ремесленники, и все переходили на «ты», несмотря на риск встретить под очередной маской принца крови.

Кстати, этой доброй немецкой традиции «дня непослушания» много лет спустя пытались следовать даже некоторые нацисты. Герман Геринг любил закатывать в Опере вечеринки, где сначала все пели партийный гимн «Хорст Вессель», а потом отплясывали запрещенный фокстрот (описания дня рождения рейхсмаршала, отмеченного в таком духе, можно найти в повести Клауса Манна «Мефистофель»).

Еще один остроумный проект, который великий парадоксалист Фридрих успел осуществить под Липами, возвышается сразу за Оперой. Католическая церковь Святой Ядвиги в сердце протестантской Пруссии была призвана символизировать олимпийскую широту королевских религиозных взглядов. Оттого и за образец взяли Пантеон — в Древнем Риме храм всех богов. Настоящую же роль прибежища свободы собор сыграл при нацизме, когда он стал единственным местом в Германии, где открыто осуждалась борьба с инакомыслием. Здешний священник Бернхард Лихтенберг осудил в своих проповедях и сожжение книг, и преследование евреев, и убийство больных в психиатрических клиниках. Он призывал прихожан молиться за узников концлагерей и жертв войны всех национальностей. В 1941 году его арестовало гестапо. Два года спустя он погиб в концлагере, а позже был канонизирован римской церковью как мученик и перезахоронен в родной капелле Святой Ядвиги. Лихтенберга особо почитает и считает одним из своих духовных учителей нынешний Папа-немец, Бенедикт XVI.

Среди варварских акций на Унтер-ден-Линден, против которых пришлось выступать в те годы смелому проповеднику, было сожжение не только книг, но и, что менее известно, картин. После крушения кайзеровской Германии в бывшем Дворце кронпринца расположился один из лучших в Европе музеев современного искусства — Новый отдел Национальной галереи. В 1937 году из него конфисковали признанные «дегенеративными» картины Ван Гога, Отто Дикса, Кокошки, Кандинского и других великих. Часть из них ушла с аукционов в Швейцарии, чтобы выручить деньги на перевооружение вермахта, а часть уничтожена. После войны музей так и не смог восстановиться. «Копия» здания, построенная на его месте в 1969 году, использовалась как Дом приемов Совета министров ГДР.

В каждом городе есть свое место свиданий. На Унтер-ден-Линден это— внутренний двор Государственной библиотеки

Реминисценция VI

31 августа 1990 года внимание всего мира было привлечено к зданию по адресу Унтер-ден-Линден, 3. В помпезных интерьерах Дома приемов Совета министров ГДР, которые плохо вязались с внешней архитектурой здания «под старину», завершались переговоры делегаций двух немецких государств. В 13 часов 15 минут статс-секретарь ГДР Гюнтер Краузе и министр внутренних дел ФРГ Вольфганг Шойбле поставили свои подписи под «Договором об установлении Единства». После более чем четырех десятилетий раскол Германии закончился. Одновременно «холодная война» официально отошла в историю.

В бывшем Доме приемов сейчас один из выставочных залов Музея немецкой истории, а вот его правительственному соседу, бывшему восточногерманскому Министерству иностранных дел, повезло меньше. Это здание, напоминавшее московский Белый дом, после объединения снесли. Было решено, что для торжественного адреса Унтер-ден-Линден, 1, оно не подходит. Поэтому одно из крупнейших германских издательств, «Бертельсман», взяло на себя реконструкцию бывшего Дома военного коменданта кайзеровских времен. Сочетание современного — из стекла и стали — внутреннего пространства с тщательной имитацией старого фасада считается лучшим примером модернизированной реставрации. Клерки и редакторы мирно курят у того самого подъезда (почти у того самого), у которого разворачивались многие драматические сюжеты. Например, здесь вместе с женой и детьми был арестован один из руководителей заговора 20 июля 1944 года, казненный позже в тюрьме Плетцензее, генерал Пауль фон Хазе. А в Дом коменданта вселился с семьей рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер. Унтер-ден-Линден, 1, стал его последним домашним адресом. К счастью, ненадолго.

Собственно липы

У конной статуи Фридриха, четыре десятилетия проведшей в одной из дальних аллей парка Сан-Суси в Потсдаме и лишь после объединения Германий вернувшейся на Унтер-ден-Линден, — там, где начинаются, собственно, Липы, мы прощаемся с Армином Ене, которому пора возвращаться в Университет, и отправляемся навстречу «главным героям» нашей прогулки.

Пожалуй, в мире нет другой улицы, «лицо» которой в такой степени определяли бы деревья, а не дома. И берлинцы отдают себе в этом полный отчет — во всяком случае, они считают сохранение липового бульвара делом первостепенной важности. Аккуратные траншеи вскрывают его «корневую систему». Рабочие регулярно колдуют над сложным переплетением труб и датчиков. Уже много летуход за драгоценными растениями построен по индивидуальному принципу. Рядом сплошным потоком идут машины — без системы полива и удобрения, подведенной к каждой липе отдельно, выхлопные газы давно убили бы зеленый массив. Когда дерево болеет, а теми или иными хворями, к сожалению, страдают 80 процентов «вечных часовых» Унтер-ден-Линден, «лекарства», предписанные специалистами, подаются прямо к корням. Причем каждая из пяти представленных здесь разновидностей лип требует особого подхода. То, что хорошо для   серебристых американских, не всегда подходит голландским и совсем не годится так называемым кайзеровским.

Тем больше чести «садовникам» — капризный «липовый интернационал» поддерживается в весьма неплохой форме. Гибель даже одного дерева рассматривается как ЧП — в этом случае тут же привозится саженец, который на первое время окружают специальной решеткой.

Конечно, в этих трогательных заботах видна и обычная немецкая любовь к порядку, — но также и внутреннее сопротивление немцев немецкому же духу жесткой регулярности. Берлинский бульвар веками служил убежищем частной жизни — в самом центре железного Государства. Если столичный житель у Цейхгауза ощущал себя солдатом, у Университета — студентом, меломаном-патриотом у Оперы, верноподданным у Королевского замка, Под Липами он просто отдыхал в образе беспечного фланера. После подавляющего Форума Фридерицианум под липами действительно уютно, контраст между каменными громадами Оперы или Университета и живым, соразмерным всем нам лиственным шатром — разителен. Я думаю, главная достопримечательность Унтер-ден-Линден — это все же атмосфера равенства людей среднего класса всех национальностей, которой так гордится сегодняшняя Германия и вообще Европа. Атмосфера, создававшаяся в течение столетий.

Ханжество под липами: никогда не говорите с Гейне

В XVIII и первой половине XIX века, пока Берлин служил «действующей» резиденцией прусских королей, гуляли преимущественно семьями. Унтер-ден-Линден была тогда жилой улицей, и на бульвар выходили со всеми чадами и домочадцами, включая собак и кошек.

Южную сторону модного променада называли Дворцовой, а северную — Академической, поскольку на первой обитали аристократы и нувориши, а на второй — студенты и профессура. Все друг друга знали, раскланивались без чинов, обсуждали новости, местных чудаков. Вот глядя сейчас на идущего по бульвару растрепанного парня с бакенбардами, я невольно представляю самого колоритного из них, Эрнста Теодора Амадея Гофмана. Автор «Крошки Цахеса» жил в знаменитом «Заброшенном доме», воспетом им в повести с названием «Тайна заброшенного замка». Дом, полный, если верить Гофману, привидений и духов, стоял на южной стороне улицы в начале квартала, где теперь раскинулся комплекс Российского посольства.

Ежедневный обязательный моцион по Унтер-ден-Линден совершал и Гейне, с которым мамаши запрещали здороваться детям и молодым девушкам — певец любви казался им опасным распутником. Зато проститутки из фешенебельных публичных домов, расположенных по соседству, в улицах, отходящих от Липовой аллеи, были для них почти членами семьи. Эта семья для прогулки разбивалась по парам — девушки чинно бродили туда-сюда, взявшись под ручку, а наблюдала за ними, успевая раскланиваться с постоянными клиентами, знаменитая на всю Пруссию мадам Шубитц. Культура «чинной проституции» на Унтер-ден-Линден, между прочим, дожила до наших   дней. Здесь продажные женщины не стоят размалеванными и полуодетыми под фонарями, как на Курфюрстендамм, а продуманно одеваются и знакомятся с заинтересованными лицами в кафе. Или, как прежде, во время вечерней прогулки под липами.

От архитектуры XVIII века и «семейного стиля» жизни на Унтер-ден-Линден, конечно, ничего не осталось. Но представить, как выглядели здесь дома во времена Гофмана и Гейне, можно, если воспользоваться в качестве «машины времени» Глинкаштрассе, улицей Глинки, названной в честь основателя Русской оперы (ее «пробили» в южной стороне Унтер-ден-Линден после войны). Если подняться по ней до пересечения с Таубенштрассе, Голубиной улицей, то увидишь небольшую двухэтажную желтую усадьбу с прелестным мезонином под барочной крышей. Судя по описаниям, это вылитый «Заброшенный дом».

А если вам, напротив, угодно понять, каким стал бы проспект, доведи Гитлер до конца свои планы перестройки Берлина, обратите внимание по дороге назад к бульвару, на противоположную сторону Глинкаштрассе, на дом у ее перекрестка с Охотничьей улицей — Ягдштрассе. Это бывшее Министерство пропаганды, типичный образец холодной нацистской архитектуры.

Via triumphalis Берлина должна была, по замыслу Гитлера и его архитектора Альберта Шпеера, протянуться на 12 километров с востока на запад и поглотить Унтер-ден-Линден

Реминисценция VII

С наступлением темноты вспыхнули прожектора, и перед берлинцами развернулось необычное зрелище. Подсвеченные снизу четырехметровые пилоны дорического ордера, увенчанные имперскими орлами и свастиками, в четыре ряда поднялись над Унтер-ден-Линден.

К Олимпийским играм на главной улице города Гитлер приказал открыть новую станцию подземки. Чтобы успеть к сроку, земляные работы пришлось вести открытым способом — и поэтому старинные липы спилили.

А потом привезли триста новых, американских. Они были такими маленькими, что терялись в тени фирменных, еще кайзеровских уличных фонарей, и берлинцы даже шутливо «переименовали» свою главную улицу в Унтер-ден-Латернен, Под фонарями. Картина получилась довольно унылой, да еще к тому же фонари были украшены чугунными звездами, которые, если присмотреться, могли сойти за шестиконечные. Пришлось срочно возносить и над уличным освещением, и над липами символы победившего нацизма. Однако гестапо доносило, что нехорошие разговоры продолжают бродить по городу. По легенде, Берлину ничто не угрожает до тех пор, пока стоят старые липы. Об этом даже поется в неофициальном гимне города, песенке Вальтера Колло «Магдочка»: «...до тех пор пока старые липы цветут на Унтер-ден-Линден, нас никому не одолеть. Берлин останется Берлином».

В 1945 году Гитлер снова приказал спилить теперь уже «свои» подросшие липы. На очень короткий период проспект превратился в последнюю взлетную полосу Третьего рейха. Но воспользоваться ею фюрер так и не решился.

Четыре из тех гитлеровских деревьев каким-то чудом дожили до наших дней, и останутся на бульваре как минимум до 2008 года, когда предполагается устроить генеральную санацию всего липового хозяйства. А также, возможно, подреставрировать некоторые здания, которые выходят фасадом на бульвар, — например, Государственную библиотеку, расположенную в самом его начале, на южной (академической) стороне. До 1904 года здесь стояло одно из колоритнейших зданий Унтер-ден-Линден — Прусская Академия искусств и наук. Точнее, Академия занимала только второй этаж, а на первом разместилась конюшня лейб-гвардии кирасирского полка. Узнав об этом оригинальном решении короля Фридриха I, ироничный Лейбниц предложил ему выбить на фронтоне: Mulis et Мusis: «Для мулов и муз». Сейчас в скучном на вид доме начала ХХ столетия, построенном на месте «конюшни муз», царит, однако, большое оживление. Студенты со всего Берлина, естественно, валом валят в лучшую библиотеку города. Здесь я, по ходу дела, снова убедился, что «гений места» — не пустое словосочетание. Вдоль всего первого этажа в специальных стойках стоят «стальные кони» посетителей — велосипеды. Время от времени какая-нибудь лихая читательница вскакивает на своего «Россинанта» и срывается с места по направлению к Бранденбургским воротам. Союз мулов и муз сохраняется.

Новые времена под липами: жвачка вместо «правды»

Разделение на Академическую и Дворцовую стороны оставалось актуальным до превращения Берлина в столицу Германской империи.

А затем патриархальной «семейной» жизни на бульваре настал конец. Унтер-ден-Линден превратилась в «плавильный котел» Второго рейха. Жители с улицы не исчезли совсем (как сейчас), но их впервые потеснил Турист. Уютные домики и небольшие гостиницы вроде «Санкт-Петербурга» или «Русского двора» сменились громадинами с неоренессансными и необарочными фасадами. Роскошь, к которой практичные пруссаки не считали нужным стремиться, стала, однако, имперским «знаком качества» на знаковом проспекте. А еще — разгорелась страсть к зрелищам. На месте «Русского двора» (северная сторона) выстроили Кайзеровскую галерею. Кроме роскошных магазинов с витринами, полными драгоценностей и деликатесов, в ней открылись паноптикум и фотопанорама. Про паноптикум, гвоздем которого неизменно служила коллекция половых органов, горожане немедленно придумали грубоватую«репризу» в своем духе: «Что первым делом надлежит увидеть в Берлине? Унтер-ден-Линден. Что первым делом надлежит увидеть на Унтер-ден-Линден? Паноптикум. Что вы увидите в Паноптикуме? Тссссс…»

В общем, на бульваре началось формирование общества потребления и развлечения. Скромные берлинские кондитерские вроде заведения Фукса по соседству с гофмановским «Заброшенным домом» уступили свои помещения блистающим зеркалами венским кафе. На перекрестке с Фридрихштрассе их было сразу три: «Кранцлер», «Бауэр» и «Виктория». Люди часами просиживали за чашкой кофе с газетой в руках. Выражение «кофейный треугольник» в кайзеровском Берлине означало примерно то же самое, что теперь «бермудский»…

Реминисценция VIII

1983 год. У магазина кубинских товаров на первом этаже здания, построенного на месте разрушенного в войну кафе «Кранцлер», стоит обычная восточногерманская очередь. На перекресток со стороны Фридрихштрассе выезжает роскошный «мерседес» поверенного в делах ФРГ. Неожиданно сбоку на огромной скорости в него врезается военный газик Западной группы войск СССР, следовавший по Унтер-ден-Линден к Бранденбургским воротам (за ним гнались машины ГДРовской полиции и советской комендатуры). Из газика выскакивают два сильно помятых в аварии дезертира и начинают поливать проспект из «Калашниковых».

Очередь у кубинского магазина залегла. После ожесточенной перестрелки преступники были арестованы. До вожделенного Запада они не доехали метров триста. Говорят, что один из них позже умер от ран. Нескольких человек из очереди тоже задело, и их увезла «скорая помощь». Остальные тихо, дисциплинированно отряхнулись и в прежнем порядке выстроились за сигарами. Дипломат отделался легким испугом и на радостях согласился замять инцидент. Все-таки надежная машина — «мерседес».

Кафе на сегодняшней Унтер-ден-Линден хватает, но по-настоящему любимых в городе и замечательных — два. Одно, у Оперы, известно еще со времен ГДР — там часто собираются берлинские русские из среднего класса. Другое, «Эйнштейн», — на бульваре. Именно это последнее хранит старую традицию чтения свежих газет под липами. Кстати, о газетах. На том месте, где было кафе «Виктория», рядом с самой известной восточногерманской гостиницей «Унтер-ден-Линден» — странная торговая точка из красного мрамора. Это открытый в 80-х в присутствии нашего посла и Эриха Хонеккера Киоск № 1 для продажи советской прессы. Сейчас он торгует напитками и жвачкой.

А советское (ныне — российское) посольство занимает целый квартал на южной стороне бульвара. Полковник Меджидов зря в 45-м запретил артиллеристам расстрелять его. Все равно пропало. Вероятно, зданию не простили «предательства»: с 1941 по 1945-й в нем помещалось Имперское министерство по делам восточных территорий, то есть оккупированной части СССР. Сразу после войны его взорвали и, прихватив соседние участки, в 1951 году выстроили громадину, которая даже сейчас поражает воображение. У тех, кто видел интерьеры, особенно Зал приемов, не хватает выражений, чтобы описать пышность сталинского ампирного размаха. Муниципалитет робко выступал тогда против сноса и предлагал отреставрировать старый дом. Но «вождь народов» отметил на карте, что советское посольство стоит на «острие» Унтер-ден-Линден, нацеленной как стрела в сердце Западного Берлина, и потребовал «показать класс».

Сквозь решетку забора несколько моих соотечественников разглядывают странный неряшливый квадрат на безупречном газоне посольского двора. «Раньше тут Ленин стоял, зачем своротили?» — посетовал один. «Зато доску про Горчакова повесили», — утешил его другой. Доска сообщает, что великий русский дипломат, который помог России «сосредоточиться» (именно так) после поражения в Крымской войне, действительно работал в старом здании Посольства Российской империи.

Книжные полки под стеклом ниже уровня мостовой — как раз на том месте, где нацисты во главе с Геббельсом устроили публичное сожжение книг в 1933 году

Память под липами: цена свободы

Около последнего перекрестка на бульваре с Вильгельмштрассе так и кажется, что сейчас из-за угла покажется Штирлиц. Ведь если спуститься по этой улице, попадешь как раз на ПринцАльбрехтштрассе, где его заставил трудиться Юлиан Семенов. Высокопоставленные офицеры разведки часто посещали ресторан аристократического отеля «Адлон», где собиралось высшее общество. Недавно отстроенный на прежнем месте, он готовится вновь взять на себя роль флагмана цен и мод, «берлинского Гранд-отеля в квадрате», как любил острить английский гость немецкой столицы, писатель Джером Клапка Джером. А я тем временем, к слову, попадаю в Квадрат.

Так берлинцы называют Парижскую площадь — Паризерплац. Она действительно представляет собой идеальный квадрат: 120 метров на 120. Это царство чиновников и дипломатов (туристы, разумеется, не в счет), «окопавшихся» за углом (в бундестаге) и на самой площади — в нескольких посольствах. Самое крупное из них — конечно, должно быть американское. Ему отведен участок прямо у Бранденбургских ворот. Однако пока оно не построено, представители дяди Сэма уже несколько лет препираются с городскими властями о мерах безопасности при строительстве.

Частные граждане США тем временем не теряют ни минуты, а активно осваивают пространство Паризерплац, разбавляя тем самым ее официальность. Знаменитый Фрэнк Гери возвел здесь банковское здание в авангардном духе. Немец Гюнтер Бениш «вторит» ему своей новой Академией искусств, возведенной, как водится на Унтерден-Линден, там же, где стояла старая, а в ней с конца 30-х годов вынашивал свои грандиозные планы по обновлению германской архитектуры Альберт Шпеер, любимец Гитлера.

Реминисценция IX

В 1939 году было официально объявлено, что рейхсканцлер Адольф Гитлер поручил Альберту Шпееру переустройство Берлина, который должен быть переименован в город «Германия». Столица лишалась не только имени, но и главной улицы — Унтер-ден-Линден. Ее должна поглотить так называемая Восточно-Западная ось длиной 12 000 и шириной 200 метров. Она прорежет сердце рейха от Франкфуртских ворот до Шарлоттенбургского шоссе. Чтобы дать место колоннам пехоты и техники, участок Под Липами тоже подвергнется расширению. Часть домов — отодвинуть, часть — снести! И так далее.

Огромная модель г. Германии хранилась в Бюро Шпеера на Паризерплац, и Гитлер часто приходил сюда, чтобы вдвоем со своим архитектором насладиться созерцанием будущей красоты. Работы были начаты в 1942 году, но очень скоро остановлены, а сам Шпеер сделался министром вооружений. В 1943 году в здание Бюро попала бомба, и модель сгорела. От гитлеровской Германии остались только чертежи.

Бранденбургские ворота, как уже готовый и подходящий символ военной славы, нацисты собирались оставить на своей Оси. Хотя за два века существования символический смысл этого монумента, увенчанного медной квадригой работы Иоганна Шадова, много раз менялся на прямо противоположный.

Изначально названные Воротами мира, они были призваны отметить окончание бурной эпохи фридриховских войн. Но после того как, разгромив всю прусскую армию в один день, под ними торжественно проехал Наполеон, ворота превратились в символ, скорее, позора, тем более что несентиментальный император французов снял медную Нику вместе с ее четверкой лошадей и увез в Париж как трофей.

Возврат квадриги и парад победоносных союзных войск 1814 года вновь приободрил пруссаков и стал прообразом всех немецких военных парадов будущего. Особенно много их состоялось в кайзеровские времена.

В день прихода к власти Гитлера свое победное шествие под Бранденбургскими воротами устроили нацисты.

После раздела Германии, правда, торжественные мероприятия здесь стали невозможными — как раз по линии Ворот прошла граница между двумя Германиями и двумя Берлинами. Зато не возникал вопрос, что они теперь символизируют, — «холодную войну», конечно.

Теперь немцы считают их символом Объединения и новой ФРГ.

…Мне повезло: один парад на Паризерплац я видел своими глазами. Это было шествие хоккеистов берлинского клуба, одержавшего победу в чемпионате Германии. Все прошло весело и не по-немецки бестолково. Пили пиво, горланили что-то кто в лес, кто по дрова…

Кто бы мог подумать лет двадцать назад?.. Тогда Бранденбургские ворота официально считались самым охраняемым объектом в мире. В южном павильоне ворот для служебного пользования работал «Музей провокаций», там выставлялись порножурналы и Библии, переброшенные западными доброхотами через Стену. Теперь в том же помещении туристический центр. А в северном флигеле — вообще Центр медитации. Но не индийской. Внутри абсолютно ничего не происходит, стоят и молчат люди. Молчат в память о людях, погибших при попытке бежать через Берлинскую стену.

Постояв среди тех, кто, подобно мне, проделал сегодня путь через всю Унтер-ден-Линден или только собирался это сделать, я вышел на площадь и прошел через Бранденбургские ворота. Свободно.


Источник

 Компания "Арт Колор Групп" предлагает Вам услуги по прямой полноцветной печати на ПВХ с высоким разрешением, кроме того Вы сможете заказать у нас любой вид полиграфии, печать на коже, изготовление и размещение наружной рекламы, а так же демонтаж рекламных площадей любой сложности.