Седьмой континент. Часть II

Перепохороны

Выехав на юго-восток по автотрассе RN 7, соединяющей столицу с городом Тулиара на юго-западном побережье, останавливаемся на обед в крошечном сельском трактире. Для иностранных туристов место — слишком простое, сюда ходят проезжие малагасийцы. Основа меню, правда, — деликатесное фуа-гра (тяжелое — в гастрономическом смысле — наследие колониального режима), но оно резко контрастирует с клеенчатой скатертью и гнутыми алюминиевыми приборами. «Дежурный» напиток — более традиционен: мутный отвар из пригорелого риса. На любителя. Вдруг с улицы доносится шум. «Скорее! Это фамадихана!» — кричит Эри, и мы выбегаем наружу.

Длинная вереница, пританцовывая, быстро продвигается по деревне и дальше, в поля: одна крестьянка перед смертью просила сперва захоронить ее в родительском склепе, а спустя пять лет перенести в склеп семьи мужа. Что и делают собравшиеся.

В зимние месяцы (с июня по сентябрь) в центральном Мадагаскаре такие процессии встречаются часто. Малагасийцы, как уже говорилось, верят, что предки принимают самое прямое участие в их судьбах, а фамадихана — обряд перезахоронения — проверенный способ заслужить их благосклонность (ибо «забытые мертвые умирают повторно»!). Приглашенные музыканты призваны создавать праздничное настроение — не только у живых, но и у отошедших в мир иной. Кроме того, звуки бамбуковой флейты и барабанной дроби призывают назад души, случись одной из них отлучиться из семейного склепа (само по себе тело усопшего не сможет в полной мере оценить происходящее). Главное — никакой мрачности и скорби!

Современные формы обряда сложились уже при колониальном режиме. Раньше бренные останки до окончательного разложения не хоронили, а держали где-нибудь на краю селенья. Французы сочли, что это негигиенично и запретили отсрочку похорон. Так умерших стали хоронить сначала во временных могилах, либо непосредственно в семейном склепе, но с тем, чтобы позже достать, обмыть и перезавернуть в новый саван.

В наши дни фамадихана проводится обычно раз в 5—7 лет, в зависимости от достатка семейства: нужно ведь не просто устроить громадный праздник для нескольких сот человек, но и заплатить специальный налог. Строительство склепа также может обойтись в приличную сумму. Как сказал малагасийский поэт: «Из гранита я строю дом своей смерти, и всего лишь из пальмы — хижину жизни»...

Обязательные атрибуты фамадиханы: национальный флаг и специально нанятые музыканты

…«Прошу извинить меня, ибо знаю, что здесь есть люди старше меня, а следовательно, более достойные того, чтобы держать сейчас слово…» Взобравшись на могильный холмик, глава семьи (на богатых «перепохоронах» в этой роли выступает специально приглашенный «тамада») произносит торжественную речь. Затем руководитель местной администрации зачитывает официальное разрешение на обряд. Над склепом взмывает государственный флаг, а музыканты играют гимн: все почтительно умолкают, затем хлопают. Теперь можно начинать танцы и — тем временем — открывать могилу. Солнце как раз в зените, если верить запискам этнографов, это лучшее время для подобных процедур. Потому, должно быть, процессия так и спешила.

Сначала выносят сверток с покойницей — и помещают пока что на заготовленные носилки. Несколько женщин проникают внутрь склепа. «Хотят воспользоваться случаем, чтобы перепеленать и своих родственников. Выносить-то их нельзя, налог не уплачен», — шепчет мне Эри. Выйдя обратно на свет, почти все крестьянки утирают слезы: фамадихана задумана как радостный праздник, но все же он связан со смертью близких людей.

Нам говорят, что муж виновницы «торжества» здесь присутствует, но попытки идентифицировать его ни к чему не приводят. Нам указывают то на печального мужчину в полосатой рубашке, то на пляшущего старичка в коричневой шляпе. Остается предположить, что это — тоже фади. Продолжение праздника — уже у «склепа назначения» — обещает быть еще более пышным: большое застолье с закланием зебу, танцами (в том числе с телом усопшей на руках) и прочими ритуалами. Один из них, например, предписывает бесплодным женщинам съедать кусочек старого савана покойницы (считается, что и в вопросах фертильности предки играют важную роль). Однако мы, пожалуй, не станем дожидаться этой захватывающей трапезы. До нее осталось еще несколько часов, а нам нужно засветло добраться до Анцирабе.

В завершение же официальной части высший местный чиновник вновь берет слово, в котором просит все же не забыть «поблагодарить Бога».

Не забудут. В ближайшее воскресенье большинство участников праздника и в самом деле преспокойно отправятся на церковную службу. По официальным данным, половина населения страны исповедует традиционный культ предков. Вторая (почти) половина — христианство. Еще 10% — мусульмане. Однако на деле многие христиане соблюдают традиции: почти все жители Высокого плато совершают фамадихану, а в этом ритуале не обойтись без «шамана» (умбиаси). Наш Эри — образцовый католик, чурающийся «этих дикарей», — скорее, исключение.

Процессия тем временем направляется дальше, а мы хотели было повернуть от деревни назад к шоссе — и тут вдруг нас окликает какая-то женщина. «Она говорит, что шаман запретил идти обратно этой дорогой!» Эри готов невозмутимо продолжить путь. Но мы — люди более суеверные — на всякий случай послушно плетемся в обход.

…Горный Анцирабе («город, где много соли») основали в XIX веке норвежские миссионеры. В колониальную эпоху он превратился в популярный курорт. Сейчас бассейны с теплой от природы водой не выдерживают критики, однако приезжие из Антананариву так не считают и с удовольствием проводят здесь выходные и праздники, особенно пасхальные. В Анцирабе и в самом деле спокойнее: меньше людей (единственное их скопление — в церкви), просторные улицы не запружены машинами. От колонизаторов остались домики с решетчатыми балконами, остроконечными крышами, а иногда и аккуратными садами, а также привычка продавать на улице багеты. Похоже на Амстердам, только вместо велосипедистов — цветные повозки рикш.

В городе с почти двухсоттысячным населением три тысячи рикш заменяют общественный транспорт. У них есть номера, раз в год они обязаны пройти технический осмотр, раз в три месяца — медицинский. Разумеется, действует и система «водительских» прав. Поскольку большинство рикш — крестьяне и грамотой не владеют, для получения этих документов устраивается специальный устный экзамен перед макетом, наглядно воспроизводящим дорожные ситуации…

Пассажиры — в основном жители местные: с утра это спешащие на службу клерки, в обед — домохозяйки с детьми и покупками, а вечером — молодые парочки (ночными фарами служат обрезанные пластиковые бутылки со свечой внутри, подвешенные к повозке). Европейцы же от таких поездок чаще воздерживаются — как-то неудобно, «бесчеловечно». С другой стороны, большинство рикш не владеют своими транспортными средствами, а арендуют их. Даже незначительный простой обходится им дорого. Так что они не жалеют сил, зазывая заморских клиентов, и подчас своего добиваются. Если не хватает одного темперамента — предлагают дополнительные развлечения. Ту же фамадихану.

Ай-Ай — подслеповатые родичи

«Без паники! Пиявки не нанесут вам вреда, недаром их даже используют в медицине!» — гласит надпись на трех языках при входе в национальный парк Ранумафана, снабженная красочным изображением громадного и якобы такого безобидного червячка. Все знают, что наземные пиявки — бич Ранумафаны. У входа, тщательно заправляя джинсы в носки, жмутся туристы… В эссе одного биолога я читала, что даже это не помогает. Пиявки все равно проникают внутрь, после чего кроссовки начинают неприятно хлюпать. Они и в самом деле хлюпали на размытых дождем дорожках, но кровососов, как ни странно, в них не оказалось. Единственным из обещанных монстров «нижнего этажа фауны» на нашем пути стал крупный мадагаскарский таракан, обнаруженный утром в гостиничной хижине…

…Над крутыми склонами парка стелется туман, откуда-то доносится шум водопадов и постоянно капающей с веток и с неба воды. Редких бамбуковых лемуров, для защиты которых и был основан в конце 1980-х этот парк, и сейчас сложно увидеть — о них напоминают лишь частые скользкие стволы бамбука, шириной с небольшой фонарный столб. Еще, если повезет, здесь можно повстречать руконожку (или ай-ай) — самого странного из всех лемуров. Подслеповатая старушечья физиономия, длинные зубы, беличий хвост трубой, большие подвижные уши летучей мыши (чтобы лучше слышать, как под корой деревьев шуршат личинки), «иссохшие» лапы с когтями (остальные лемуры их лишены), из которых средний, самый длинный, служит для извлечения добычи. Настолько разительно они отличаются от других, пушистых и милых своих собратьев, что поначалу зоологи не сочли их даже за родственников, отнеся ай-ай к грызунам.

Кэтрин, молоденькая исследовательница из Канады, уже несколько месяцев работает в центре Вальбио при парке и знает о здешних лемурах почти все. «Обычно фади охраняют лемуров, но с руконожкой все наоборот: во многих деревнях думают, что встреча с ней — к несчастью. И единственный способ избежать его — тут же зверька убить (чтобы мясо не пропадало, можно его потом и съесть, не возбраняется). А на кокосовых плантациях ай-ай считают обыкновенным вредителем. И знаете, что еще обидно? Из всех лемуров они ведь самые умные, по крайней мере, если судить по размеру мозга…»

Одно время считалось, что руконожки находятся на грани вымирания. Сейчас ученые склонны к большему оптимизму: возможно, скрытных животных просто сложно увидеть. Впрочем, кому как повезет. Одним сотрудникам Вальбио случалось натыкаться на них у себя на балконе, другие провели в парке год и без толку.

Сама Кэтрин наблюдает здесь за семейством сифак Милн-Эдварда — этих лемуров легко узнать по преимущественно темной окраске и ярко-красным глазам. Каждое утро, кроме воскресенья, ровно в 5 утра она выходит из своей палатки и отправляется в глубь леса. На ее счету уже довольно много «маленьких открытий». Например, такое: как и у людей, браки у лемуров могут быть счастливыми, и наоборот. В одних семьях царит гармония, в других — супруги постоянно ссорятся, а дети вырастают нервными и капризными. Еще Кэтрин объяснила нам разницу между лемурами и другими приматами: самцы внешне почти не отличаются от самок, многие виды моногамны («вот кто на Мадагаскаре настоящие католики!» — вздыхает Эри, услышав, что однолюбы индри, овдовев, не вступают в новое супружество), и самки часто доминируют. За ними выбор: на какое дерево прыгнуть, где остановиться ночевать. Родственники покорно следуют за ними.

Без специального разрешения туристов пускают лишь на небольшую часть парковой территории. Это — так называемый вторичный лес, то есть такой, где уже успели «поработать» люди, после чего он поредел и вновь зарос уже новыми, часто чужеродными видами. Австралийскими эвкалиптами, например. Или бразильской гуайявой. Последняя, кстати, беспокоит Кэтрин: ее подопечные пристрастились к сладким плодам американского дерева, а это нарушает их естественную диету. Иной раз в этом повинны сами экскурсоводы: во время ночных вылазок с группами они, отступая от строгих правил парка, чтобы привлечь приматов, мажут кору деревьев бананами: после этого посетители точно увидят мышиного лемура. А гид — точно получит чаевые. Каждому — свое.

Как и в Андасибе, в Ранумафане ученым приходится бороться с местным населением. Людям сложно смириться с тем, что доступ в лес их предков вдруг оказался закрыт. Впрочем, там, где удается применить к проблеме творческий подход, случаются и успехи. Скажем, в маленьком частном парке Анжа возле города Амбалавау, который славен самым большим на острове рынком зебу, кто-то подсказал местным жителям, как извлекать доход из диких зверей, не причиняя им вреда. Огородив небольшую территорию, крестьяне стали охранять на ней небольшую стайку кошачьих лемуров. Те привыкли и осмелели, не шарахаются от человеческой руки (особенно если в ней банан, что, как уже говорилось, нехорошо). Туристы в восторге.

Южнее расположен еще один парк, один из старейших в стране, — Исалу, знаменитый фантастическими природными образованиями из выветренного песчаника и многочисленными фади местных племен. Главное из них запрещает указывать пальцем на горный массив, где хранятся священные останки предков. И вообще, суеверий масса. Детишки, до этого выбегавшие нам навстречу с радостным криком Salut, vazah! («Привет, белый человек!»), здесь бросаются врассыпную. По мнению Эри, их напугала белая борода Льва Ильича: «Здесь люди верят в злых колдунов».

Мимо проходит пастух с ружьем: в здешних местах до сих пор распространено «зебукрадство». Поодаль пасутся сами быки, настолько тощие, что даже странно — кто на таких польстится и станет рисковать жизнью?.. Впрочем, в глазах малагасийцев эта игра всегда стоит свеч: ведь зебу — прежде всего символ. Владельца они делают уважаемым человеком, похитителя — героем деревни. Это касается всех обитателей здешних мест, в том числе нашего проводника Тина — отвязного молодого человека, похожего на рэппера. Женитьба стоила ему двух зебу, развод — одного. Причем зебу, которыми он выкупил невесту, были приобретены на собственные, нажитые своим трудом средства: папенькиных сынков традиция не признает.

Несколько километров на машине, несколько километров пешком по выжженной солнцем траве. Затем — островки буйно растущей зелени, прохладные ручьи. Эти места облюбовали белоснежные сифаки, знаменитые тем, что способны скакать по кактусам и передвигаться по земле вертикально (боком, на задних лапах, для равновесия вытянув передние в стороны — что делает их похожими на учениц в балетном классе).

«Красиво, правда? А ведь этим местам угрожает опасность». Недавно на границе с Исалу были обнаружены месторождения сапфиров. И если выгоды приисков перевесят доходы от красот природы... На границе парка уже идет борьба.

Лемур вари (Varecia Variegata), он же «пушистый», активен днем. Питается листьями, фруктами и цветочным нектаром, добычу которого облегчает острая мордочка

«Ноев ковчег» эволюции
Еще в XVIII веке побывавший на острове Ж.-Ф. Коммерсон назвал его «землей обетованной» для натуралиста. В XX веке метафора стала классической и к ней добавились цифры. Богатый лемурами Мадагаскар занимает второе место в мире после Бразилии по разнообразию приматов (при том, что его территория составляет всего лишь 7% от страны «диких обезьян»). Мадагаскар в пятьдесят раз меньше Африки, но здесь растет больше видов орхидей, чем на всем Черном материке. Большинство видов животных и растений эндемичны, то есть не встречаются больше нигде. Возглавляют список лемуры (стопроцентные эндемики), затем следуют земноводные (99%) и пресмыкающиеся (92%). Высокая степень эндемизма объясняется длительной изоляцией острова: еще в эпоху динозавров Мадагаскар отделился от Африки (165 млн. лет назад), а 70 млн. лет спустя — и от Индии, заняв нынешнее положение на расстоянии 400—500 км к востоку от побережья Африки. Правда, некоторые животные попали сюда с континента позже — прежде всего те, кто мог преодолеть Мозамбикский пролив по воздуху или вплавь (нильский крокодил). Но были и более сложные способы: есть версия, что летучие мыши были перенесены на остров ураганом. Современные ученые предполагают, что лемуры также попали на Мадагаскар уже после его отделения (около 50 млн. лет назад) — штормы смывали в море целые участки лесов и несли на другой берег пролива. Наконец, многие животные были завезены сюда человеком, как столь популярный на острове зебу. Богатства живой природы дополняют ценные палеонтологические находки. Судя по ним, еще несколько веков назад Мадагаскар населяли гигантская птица-эпиорнис — дальний родственник страуса, размером не менее 3 метров и весом почти полтонны (до сих пор обнаруживают гигантские яйца объемом 8 литров), карликовый бегемот, гигантские черепахи, а также лемуры. Несмотря на названия этих ископаемых видов (Archaeolemur, Archaeoindri и пр.), их ни в коем случае нельзя рассматривать в качестве неких «пралемуров» — предшественников нынешних. Ученые подчеркивают, что самые крупные (и следовательно, медлительные) виды были самой привлекательной и легкой добычей. Всего с момента появления на острове человека исчезло 16 видов лемуров. Увы, это лишь доказывает, что их вымирание — вовсе не паранойя сотрудников WWF.

Илакака. Сапфиры и К°

В XVI веке португальцы высадились на Мадагаскаре и разрушили прибрежные арабские поселения, чтобы перехватить у мусульман торговлю. Однако быстро покинули остров, не обнаружив на нем ни ожидаемых пряностей, ни драгоценных камней или металлов.

Очевидно, они просто плохо искали. То есть пряности — ваниль и иланг-иланг — действительно попали на остров позднее, а вот сапфиры «водились» здесь изначально. В 1990-х годах обнаружилось сразу два месторождения, на севере страны и на юго-западе, в районе тогда еще безвестной деревни Илакака.

По одной версии, первый камень обнаружил на своем поле крестьянин. По другой — рыбак возле реки (вам охотно покажут точное место этого чудесного события, причем в каждом селении — свое). История уже успела превратиться в легенду.

Заурядная Илакака разрослась в большой город. Правда, улица в нем по-прежнему одна — на ней расположены магазины скупщиков из Шри-Ланки и Таиланда, редкие каменные «палаты» богачей, и ряды палаток с разными хозяйственными товарами — совсем как на нашем вещевом рынке. Позади же, за фасадами, простирается море бараков размером с собачью будку: сложно поверить, но в таких люди живут месяцами. Раньше копать здесь мог любой — сколотил артель из нескольких человек, и за дело. Сейчас жизнь в городке подорожала, и тем, кто приехал сюда без копейки, приходится вначале наняться на работу к «биг-боссам» (Илакака, кстати, похоже, единственное место на острове, где в ходу американизмы).

Сапфировый карьер в Илакаке. Ступенчатая структура предписана техникой безопасности, она же запрещает копать глубже, чем на 5 метров под уровнем воды. 3десь трудится около 30 рабочих по найму. Но есть в Илакаке и маленькие карьеры, на которых работают группами по нескольку человек независимые старатели

Сразу за барачным поселком начинаются прииски. Мы подходим к огромной песчаной яме, в которой копошатся люди. «Видите маленького человека в панаме? Он надзирает…» Человек кричит, что если мы свалимся в карьер и что-нибудь себе повредим, то он за это ответственности не несет, и в любом случае «он нас предупреждал». Однако снимать разрешает, а вскоре и сам подходит к нам: «Здравствуйте, меня зовут Николя. Я— эксплуататор здешних карьеров!» (французское exploiter означает еще и «разрабатывать месторождения»). Эксплуататор хорошо говорит по-французски. Преподавал какое-то время в младших классах где-то на юге, затем стал госслужащим. Однажды был послан в качестве контролера на прииски полудрагоценных камней. Освоился в новом для себя деле. И, когда узнал про сапфиры, приехал сюда.

Вначале он терпел сплошные убытки — пришлось заложить дом, ради экономии перевезти сюда семью (жену и девятерых детей). Но через год потихоньку потекла прибыль, и теперь все многочисленные родственники, за исключением самых младших, уже тоже трудятся на общее благо. Жена готовит рабочим еду, старший сын помогает отцу «надзирать», два следующих занимаются скупкой. Дочери подсчитывают выручку…

Пока мужчины трудятся в карьерах, женщины и дети промывают добытый гравий на реке

«У меня здесь работники двух типов. Во-первых, поденщики (им я плачу 3 000 ариари в день — около 1,5 доллара). Эти лопатами расширяют террасы карьера. Работают, по сути дела, только с песком, не с камнями. И — 10 «партнеров». Так я зову тех, кто хорошо проявил себя ранее, заслужил доверие. Их — допускаю к жиле. Они получают треть прибыли (еще треть — мне, я же всем рискую, и треть — на производственные расходы). Что нужно для того, чтобы стать моим партнером? Достаточно быть хорошим человеком! Ну и, конечно, везучим. Хотя эти качества взаимосвязаны: честный скорее найдет сапфир, чем тот, кто заведомо хочет его прикарманить»…

Беседуя таким образом, мы добираемся до реки, где промывают извлеченный гравий. Вот где настоящая лихорадка — здесь выясняется, были тяготы дня сего напрасны или нет. Отсюда к центральной улице тянутся прилавки мелких скупщиков. Торопливо разжимаются кулаки, на прилавки летят разноцветные, похожие на монпансье, камешки. Они дешевы (пакетик — около 10 долларов), однако старателям эти мелкие находки помогают заработать на пропитание в ожидании удачи. Фотографироваться люди здесь наотрез отказываются — среди них много нелегальных иммигрантов из Африки.

«А где же можно снять настоящие, большие, красивые сапфиры?» — интересуется Лев Ильич. «Да нигде», — объясняет Эри. Никто не станет рисковать просто так, открывая журналистам сейф. Да и вообще к скупщикам лучше не соваться: за приезжими обычно следят, а визит в лавку дает повод думать, что вы при деньгах и вас стоит грабить. «Вы лучше вывески фотографируйте!»

На острове существует 7 видов баобабов. Нектаром их цветов охотно лакомятся карликовые лемуры

Пока они спорят, заглядываю внутрь помещения под названием «Сапфиры и К°». Прохладная конторка, с покрытым линолеумом полом и кожаными креслами — находясь здесь, не подумаешь, что на улице страшное пекло. Владельцы — два спокойных, дружелюбных брата — тоже разительно отличаются от старателей. Любезно предлагают напитки, наперебой рассказывают, что их сестра когда-то училась в России... В общем, когда подоспел Лев Ильич, а за ним, нехотя, Эри, на столе уже высилась горка крупных камней. «Мы здесь уже шесть лет. Бизнес хороший. Правда, год назад добыча резко сократилась. Как будет дальше — неизвестно». В Илакаке сотни тысяч жителей, из них почти никто не думает здесь задержаться надолго. Поскорее бы сколотить состояньице — и домой. Но есть и те, кому возвращаться некуда: пятьдесят старожилов с «досапфировых» времен. Аборигенам ничего не остается, как только тосковать о временах, когда река еще была чистой (теперь воду приходится брать из колодцев), продукты — дешевыми, а детей с легким сердцем отпускали на улицу без присмотра.

На выезде нас провожает последний символ этого «дикого запада» — огромный белый амбар казино, на входе в который по вечерам загораются елочные гирлянды. Дальше — другие деревни, которые хочется проехать без остановки. И даже когда заканчиваются прииски, еще попадаются магазинчики скупщиков. Отсюда ближе до аэропорта Тулиары: кому повезло — прямая дорога в тамошний аэропорт — и скорее в Антананариву.

…Среди саванны вырастают баобабы, затем прямо на шоссе появляются громадные повозки рикш: мы приближаемся к Тулиаре. Пыльный «райцентр», к северу и югу от которого — рыбацкие деревни Ифати и белые песчаные пляжи Анакау, лазурные берега, коралловые рифы, острова с пиратскими могилами и проплывающими мимо китами. Здесь или на одном из прилегающих островов оседают проехавшие полностью шоссе RN 7 туристы. Мы же, как какие-нибудь похитители сапфиров, вынуждены спешить в столицу.

Словарь
Зебу — длиннорогая горбатая корова, один из символов острова. Встречаются повсеместно: пасущимися на лугах, за работой в рисовом поле, запряженными в повозки на шоссе, а также в качестве основного пункта ресторанных меню. Родственники индийской коровы сперва были завезены в Африку и уже оттуда — на Мадагаскар. Жировой горб и обвислые складки у шеи (увеличивающие поверхность кожи и позволяющие тем самым лучше регулировать температуру тела в жару) делают малагасийский рогатый скот чрезвычайно выносливым. Однако на острове его ценят не за это: зебу — не только главный участник жертвенных церемоний, но и традиционное мерило благосостояния.

Фади — слово индонезийского происхождения, означающее «запрет» (табу). О том, какую роль они играют в жизни малагасийцев, свидетельствует пословица: «Я скорее умру, чем съем нечто запретное». В сущности, в каждой местности, деревне, и даже в каждой семье, действуют свои законы: воздерживаться от определенной пищи, купания в отдельных водоемах, рубки священного дерева «икс» и пр. Еще в разных регионах бытуют похожие истории о животном, чудесным образом спасшем жизнь человеку (после чего его запрещается убивать), или о страннике, отомстившем за негостеприимство (после чего запрещается плохо обращаться с приезжими). Нарушение табу влечет за собой несчастье.

Фамадихана дословно переводится как «переворачивание» (предков). На самом деле предков не столько переворачивают, сколько «перезаворачивают» в новый саван или перезахоранивают в другом месте. Эта традиция, распространенная в центральной части острова, восходит к древнему обычаю «вторичного захоронения», основанному на убеждении, что души усопших воссоединяются с душами предков не сразу, а лишь после полного разложения тела и посредством специальных обрядов (ср. обряд «перемывания костей» у славян).

Ламба — традиционный костюм малагасийцев, представляет собой большой кусок ткани, который накидывается на плечи или оборачивается вокруг тела. Раньше производился из самых разных материалов, от шелка местного производства до пальмовых волокон. Сегодня это чаще всего фабричная хлопчатобумажная ткань с пестрым рисунком. Не путать с «ламба мена» — саваном, в который заворачивают и перезаворачивают предков (см. Фамадихана).

Пус-пус — от франц. «толкай!» — местный вариант повозок рикш. Есть версия, что эта традиция была завезена сюда китайцами, прибывшими на остров в начале ХХ века для строительства железной дороги.

Тави — подсечно-огневое земледелие, которое свело на нет почти все леса на острове. Сейчас их осталось около 10%, из которых лишь 3% охраняются, да и то не всегда успешно.

Эпилог

По размерам аэропорт в Тулиаре не тянет даже на железнодорожную станцию. Из обычного для такого рода учреждений оснащения там есть лишь регистрационный стол. Сразу за ним — выход на летное поле.

Час полета — и мы в исходной точке. На вылете в Париж всех пассажиров заставляют раза три продемонстрировать ручную кладь: причем на выходе и затем еще раз уже у самого трапа, как будто за десять метров, проделанных пешком по голому асфальту, в сумку мог заскочить лемур. Все богатства острова — строго для местного пользования. Хотите полюбоваться — приезжайте еще.

И, наконец, уже в самолете, открыв антананаривскую газету, читаю в ней про всплеск лемуроедства на восточном и южном побережье: в стране галопирующая инфляция, жизнь сильно дорожает и многим просто нечего есть. С другой стороны, владельцы ресторанов, включая национальный символ в свои меню, рассчитывают привлечь «деликатесом» туристов… Поневоле подумаешь: может, не стоит так тщательно проверять отъезжающих на наличие лемуров? Может, лучше они к нам? Мы их тут есть не станем, честное слово!

Источник

Компания "Арт Колор Групп" предлагает Вам услуги по прямой полноцветной печати на ПВХ с высоким разрешением, кроме того Вы сможете заказать у нас любой вид полиграфии, печать на коже, изготовление и размещение наружной рекламы, а так же демонтаж рекламных площадей любой сложности.  

Седьмой континент. Часть I

Великие путешественники прошлого любили иной раз опередить строгую науку. На Мадагаскар еще не ступала нога европейца, когда Марко Поло уже объявил «мифический» остров «самым большим и прекрасным в мире», населенным чудесными животными — вроде громадной птицы Рух, способной схватить и унести под облака слона. Три века спустя Этьен де Флакур, уже побывав на этой земле, но тоже с чужих слов, описывал животное «тре-тре-тре-тре, или тра-тра-тра-тра — размером с двухлетнего бычка, с круглой головой и человечьим лицом, передними ногами, как у обезьяны, и задними тоже». Похоже на обычные небылицы? А между тем современные зоологи легко узнают в этих гиперболических образах пернатого гиганта эпиорниса и «сверхлемура» мегаладаписа, еще несколько веков назад и в самом деле населявших остров. Да и сейчас Мадагаскар богат на чудеса. Он без натяжки может претендовать на «звание» Острова сокровищ. Иное дело, что чем больше сокровищ, тем труднее их добыть — не только беззастенчивому пирату, но и мирному корреспонденту…

Антананариву. Авеню Независимости заканчивается зданием вокзала

Самолет на Антананариву поразительно пунктуален. На корешке билета значится 22.40, — пожалуйста, в 22.38 нам уже желают счастливого пребывания на острове и подают трап. Кто бы мог подумать, что десять часов пути до страны «мура-мура» (то есть такой, где все делается «не спеша», — начинаем знакомство с малагасийским языком) в самом деле окажутся десятью… Дальше — пешком до здания аэропорта — маленького, камерного, скорее, похожего на железнодорожную станцию какого-нибудь провинциального городка. Здесь, однако (продолжаю удивляться), все работает четко: багаж не потерян, очередь движется быстро, и даже визу, которой мы запаслись заранее, можно было, оказывается, получить прямо в аэропорту. Выходит, нам здесь рады? Нас ждут?И в самом деле ждут! На выходе с приветливо поднятой рукой маячит наш гид, похожий на индийского принца из сказки. Вот вам и Мадагаскар, который как будто бы по ошибке расположен близ Африки — на деле, как выяснится, он имеет не так много общего со своим соседом-гигантом.
…Темно. Предместья столицы пустынны — ни одного светящегося рекламного щита. Малагасийцы рано ложатся, а встают в 4—5 утра, чтобы побольше успеть за короткий зимний день (июль — разгар зимы в Южном полушарии). Уже к 6 вечера жизнь замирает, тем более что электроэнергия стоит слишком дорого.
То ли дело — утренняя панорама из окна нашего жилища (мы живем на главной улице — широченной авеню Независимости). Говорят, что за последние годы город сильно похорошел. Не в последнюю очередь оттого, что нынешний президент Мадагаскара до избрания на высший пост побывал мэром столицы и поныне не оставляет заботами бывшую «вотчину». Правда, тут стало больше машин, и с некоторых пор город уверенно держит второе место в мире по загрязнению воздуха (на первом — Рио-де-Жанейро).
По привычке я захожу в каждый книжный, какой встречаю, интересуюсь продукцией. Книг о Мадагаскаре, как это ни дико, практически нет — «туристы привозят все с собой». Здесь же выбирать приходится между олимпийским путеводителем «Москва-80» с собором Василия Блаженного на обложке и путеводителем по Франции с выцветшими страницами начала 1990-х. Кажется, для продавца эти издания вполне современны, что, впрочем, и понятно. Ведь билет до российской столицы стоит столько, сколько, по статистике, средний малагасиец получает за 10 лет.

Вид с дворцового холма на главное озеро Антананариву — Ануси. Посреди него возвышается Памятник Павшим, водруженный французами после Первой мировой войны. В октябре на берегах озера цветут жакаранды

Таксопарк в Антананариву также выдержан «в стиле ретро»: на улицах хозяйничают старенькие «Рено» и «Пежо», выкрашенные в бледно-желтый цвет. На одном из них мы добираемся с утра пораньше до бывшей королевской резиденции — дворца Рува, расположенного на самом высоком из двенадцати городских холмов. Лет десять назад эта главная достопримечательность города сгорела и до сих пор не вполне восстановлена, но зато отсюда по-прежнему открывается лучший вид на Антананариву. Еще неподалеку можно посетить небольшой музей, где выставлена часть уцелевших предметов дворца Рува — например, галерея портретов малагасийских монархов. Здесь и первый объединитель племен мерина Андрианампуйнимерина (1787—1810) с копьем и в набедренной повязке, и довершивший его государственные начинания сын Радама I (1810—1828), похожий на пригожего офицера наполеоновской армии: в мундире и с бакенбардами. Урок истории в полотнах был бы неполным без красочных и брутальных комментариев нашего гида: о том, как с панорамного холма королева Ранавалуна I сбрасывала вниз всех, кто ей чем-либо не нравился (преимущественно христиан и, вообще, европейцев). Как пришедший на смену ей сын был через пару лет задушен шелковой лентой (чтоб не нарушить табу, запрещающее проливать королевскую кровь) и так далее. А само барочное здание, где расположена выставка, принадлежало премьер-министру Райнилайаривуни, славному тем, что был мужем трех последующих правительниц. И всех трех пережил.
Обо всех этих экзотических фактах наш малагасийский друг, Андри Андриамандзара, говорит бесстрастно, без доли критики по отношению к «диким» нравам минувших веков: «Это традиция: о королевской семье принято отзываться с уважением… К тому же в некотором роде они мои предки». Оказывается, Андри — «голубых кровей», принадлежит к аристократии народа мерина. Колонизовав остров в 1896 году, французы формально упразднили традиционную сословную систему, но и сегодня эти обитатели Центрального плато с рождения знают, кто из них — из андриана (знати), кто из хува (свободных людей), а кто, увы, из майнти, или андеву (рабов). И ведут себя соответствующим образом.
Особенно важную роль родословная, естественно, играет среди меринской знати, и «чистота» семейных уз тщательно поддерживается. «Когда к нам в дом попадает девушка, то мама (которая, кстати, приходится троюродной тетушкой папе) первым делом интересуется ее фамилией. Даже сейчас, хотя я уже женат, приходится думать о холостых кузенах».
Семья вообще очень важна для малагасийца, причем это широкое понятие включает в себя не только дальних родственников, но и далеких предков. Андри, скажем, — довольно «прогрессивный» представитель столичной молодежи: ему и его жене по 30, детей они пока не хотят, мотивируя это вполне по-европейски: «Денег нет». Похоже, оба считают сказкой традиционное представление о том, что предки активно вмешиваются в их судьбу. Но это отнюдь не мешает молодым людям относиться к ним с должным почтением, участвовать в обрядах и соблюдать освященные веками ритуальные запреты (фади).

Так выглядело из космоса устье реки Бецибука после циклона 2004 года. Красный цвет воде придает смытый дождевыми потоками латерит

«Большая земля в крови»

Дальше наш путь лежит на восток — в национальный парк Андасибе. Вдоль дороги — безбрежный ландшафт спекшейся красной земли, местами оживленный рисовыми полями, которые опять-таки напоминают скорее о далекой Юго-Восточной Азии, чем о близкой Африке.
Когда-то большая часть острова была покрыта лесами, но вскоре после того, как сюда пришли первые люди, леса почти исчезли. Пресловутое подсечно-огневое земледелие, известное нам по учебникам истории, до сих пор актуально для местного сельского хозяйства. Кроме того, в стране, почти лишенной энергоресурсов, и сейчас топят древесным углем, а на юге леса выжигают под пастбища. Есть мнение, что именно причудливо смешанный азиатско-африкано-арабо-европейский уклад жизни малагасийцев нарушил равновесие хрупкой экосистемы острова. Например, растения и животные-иммигранты — такие, как рис (малагасийцы опережают китайцев по потреблению риса на душу населения) и быки зебу (их поголовье равно населению страны) — постоянно требуют новых полей и пастбищ. На месте уничтоженных лесных массивов обнажается латерит, из-за которого Мадагаскар получил свое прозвище «большой красный остров». Порой красный песок вымывается в реки и море, и тогда из космоса кажется, будто остров истекает кровью (любимая метафора экологов).
По сторонам — аккуратные горки «кирпичей» — единственное применение неплодородному «краснозему». Поодаль — здесь и там раскиданы выстроенные из них высокие домики «без окон — без дверей» (по традиции все проемы глядят на запад). По другую сторону шоссе тянется узкая, на вид почти игрушечная железная дорога. Пассажирские поезда на столичной ветке уже несколько лет не ходят — с тех пор как пути сильно пострадали от очередного циклона, а также в связи с приватизационной чехардой. По всей стране действует лишь небольшой участок от Фианаранцуа до побережья. Сейчас на него особый спрос — музейные поезда, красивые туристические виды… Впрочем, они не гарантированы: если машинисту вздумается подзаработать и доставить куда-либо партию бананов, поезд, назначенный в расписании на утро, может запросто отправиться на закате.

Почти повсюду на острове топят «почерному» — как в деревнях, так и областных центрах

Зато автомобильные шоссе за последние несколько лет стали отличными, и это — заслуга нынешнего президента Марка Равалумананы. Молодой симпатичный бизнесмен, владелец одной из крупнейших корпораций «Тику», всего четыре года у власти, но уже вроде бы заставил страну пробудиться от долгой спячки. Помимо строительства новых трасс он, например, серьезно взялся за образование: теперь в начале каждого нового учебного года детям выдаются так называемые школьные наборы — причем на личные средства президента. Все самое обычное — ручки, пеналы, линейки, но раньше и этого не было… Оппозиция, конечно, не дремлет — и замечает, что, между прочим, став во главе государства, Равалуманана успешно приумножил собственное достояние (те же дороги укладывает одна из дочерних компаний «Тику»). Однако большинство малагасийцев — по крайней мере, столичных жителей — отзываются о нем с уважением и надеждой. Как и защитники окружающей среды.Вообще-то, экологическими проблемами тут озадачились еще в колониальные времена (первые заповедники на острове были основаны в 1927 году), но революционные события 1970-х этот процесс как-то затормозили. Вновь природоохранный вопрос стал в повестку дня в середине 1980-х: его подняли деятели гуманитарных международных организаций. Сегодня он как никогда актуален. Равалуманана намеревается за ближайшие шесть лет втрое увеличить количество привлекаемых на остров туристов (сейчас их около 200 000 в год), причем как «пляжных», так и «эко–». Есть же пример маленькой Руанды, где главный добытчик иностранной валюты — гигантская горная горилла. Ну а Мадагаскар, конечно, спасут лемуры — при условии, что кто-нибудь позаботится о них самих.

Первое свидание с лемурами

После трех часов красных просторов на обочине вдруг вырастают деревья. На стеклах машины появляются капли дождя. В окна залетают первые насекомые.
Уже на подъезде к парку Андасибе-Мантадиа на нас обрушивается настоящий тропический ливень. «Скажите, и часто здесь так?» — осторожно интересуется у Эри, нашего нового, чрезвычайно заботливого гида, фотограф Лев Вейсман. «Да постоянно», — жизнерадостно отзывается тот. Сухого сезона в этих лесах не бывает — на то они и «дождевые». Вот и встречающиеся пешеходы, видно, тоже к дождю привыкли: не ускоряя шага, привычно бредут, не обращая внимания на то, что их поливает сплошным потоком. Некоторые даже не удосуживаются укрыться пальмовым листом.
…Однако, несмотря на прогнозы и приметы, на следующее утро дождик едва моросит, и кажется даже, что скоро выглянет солнце. Лев Ильич, ликуя, достает из целлофана аппаратуру, и в 7 часов мы уже в парке. Еще более ранние пташки-гиды к этому времени уже успели разведать, где следует искать сегодня животных. Им это нетрудно: в Андасибе все проводники местные. Они еще детьми играли в этих зарослях. А затем — окончили специальные курсы, выучили латинские названия животных — и вперед.
Кстати, о названиях. Именно первым экскурсоводам обязан своим именем лемур индри, главная гордость парка. В XVIII веке один путешественник-натуралист не совсем расслышал своего «сопровождающего», когда тот, указывая на зверька, крикнул: «Ири!» («вон там!»). Сами же местные называют этот вид «бабакуту» (в разных контекстах слово служит то уважительным обращением к пожилым людям, то обидной характеристикой вроде «старого дурака»).
Пробираясь по тропинке между древовидными папоротниками и панданусами, похожими на приземлившиеся посреди леса космические корабли, мы следуем на характерный «стон» индри, слышный за несколько километров. По пути бесшумно двигающийся проводник указывает пальцем на затаившегося в ветвях хамелеона. А вот и они: высоко в кронах «мерцают» черно-белые силуэты. Индри — самые крупные из ныне существующих лемуров — почти лишены хвоста, что делает их немного похожими на «маленьких больших панд». Так же, по-медвежьи, они вертикально обнимают ствол — и только когда неожиданно прыгают на метр вверх, становится ясно, чьи они родичи на самом деле.
Считается, что лемуры — наиболее примитивные из современных приматов, и мозг у них — самый маленький в отряде. Зато, чтобы компенсировать этот недостаток, природа щедро одарила их внешностью и забавными манерами — за тем, как ведут себя эти очаровательные существа, можно наблюдать часами. В качестве дополнительного развлечения проводники устраивают звуковой сеанс: включив диктофон с записью «территориального» крика индри (в отличие от других видов, они предпочитают именно этот способ маркировки семейных участков), провоцируют их на душераздирающие вопли, похожие на вой сирены. Но фокус разрешается проделывать только однажды в сутки: иначе несчастные лемуры перевозбудятся, и это плохо скажется на их душевном здоровье.
С индри связана масса легенд. В одних они выступают праотцами человечества (обволошенные индри вправду чем-то напоминают мифических йети) и, следовательно, как и любые предки, заслуживают уважения. По другим — бабакуту стали почитаться людьми после того, как один из них чудесным образом спас человека, который не мог спуститься с дерева (вариант — падающего с ветки ребенка)… Как бы там ни было, во всем регионе действует фади на их уничтожение. Раньше этнографы считали его абсолютным, но недавно выяснилось, что способы обойти запрет все же имеются. Там, где нельзя употреблять индри в пищу, можно продать добычу в другое племя, а там, где нельзя их убивать, не возбраняется потреблять в пищу купленных по соседству зверей. В старых книжках можно вычитать и другие применения лемурам: жители района Макира, например, используют шерсть с загривка лемура вари для профилактики бронхита, а крошечными мышиными лемурами лакомятся беременные женщины, «чтобы у потомства были такие же прекрасные глаза»…
Вообще-то закон, запрещающий охоту на этих эндемичных приматов и содержание их в неволе, принят еще в 1964 году. Но когда я упомянула о нем в разговоре с друзьями-биологами, прожившими несколько лет на западном побережье Мадагаскара в конце 1970-х, те очень удивились. Сказали, что тогда можно было запросто купить целое семейство кошачьих лемуров у уличного торговца, а их полосатые хвосты десятками валялись на пустырях. Мы таких ужасов не наблюдали, но свидетельствуем — экологический контроль пробуксовывает и сегодня. Пока профессиональные защитники окружающей среды рассуждают о необходимости нанять дополнительных лесников для охраны парков, крестьяне потихоньку выкорчевывают папоротники (из их мощных корней плетутся торбы) и вырубают ценные деревья рода Ocotea, лишая тем самым индри любимой пищи. В сезон цветов — собирают на продажу редчайшие орхидеи.
Случайные знакомые — туристы — показывали нам фотографии захиревших баобабов в знаменитой баобабовой аллее в Киринди, на западе. Они объясняли это так: жители окрестных деревень тайком проложили под ней трубы для орошения своих полей. Рис теперь растет хорошо, а баобабы — плохо…

Источник

Компания "Арт Колор Групп" предлагает Вам услуги по прямой полноцветной печати на ПВХ с высоким разрешением, кроме того Вы сможете заказать у нас любой вид полиграфии, печать на коже, изготовление и размещение наружной рекламы, а так же демонтаж рекламных площадей любой сложности.  

Напиток из долины Дору

В общем-то, все знаменитые вина — закоренелые домоседы: они рождаются, взрослеют и созревают в домашних условиях и лишь в солидном возрасте, набравшись выдержки и жизненной зрелости, покидают родные края, отправляясь в большой свет, где их уже с нетерпением ждут знатоки и ценители. Есть среди вин и такие полулегендарные местные знаменитости, которые всю жизнь проводят в своих погребах, как отшельники, дожидаясь к себе паломников. И только портвейн с самого раннего детства — в дороге, более того, согласно одной из версий, по пути следования из Португалии в Англию он и родился.

Произошло это в середине XVII века, когда Англия ввела запрет на ввоз бордоских вин из враждебной Франции. Португальские виноделы решили воспользоваться этим обстоятельством, увеличив экспорт в Британию. Чтобы вино, недостаточно выдержанное или незрелое, что было общим пороком европейских вин того времени, не скисло во время перевозки по морю, в него иногда добавляли некоторое количество спирта.
Впрочем, есть и другая версия, привязывающая рождение портвейна к определенному месту — городку Ламегу — и, разумеется, как это водится в истории вин, к некоему духовному лицу — настоятелю тамошнего монастыря. Согласно легенде, именно он в 1678 году угостил двух ливерпульских виноторговцев «весьма приятным, сладковатым и на редкость слаженным» вином, которое те оценили как лучшее из всего испробованного ими в долине реки Дору. Секрет аббата был прост: он добавлял в вино во время брожения коньячный спирт.

Традиционно к сбору винограда приступают в конце сентября, тогда когда он достигает пика своей зрелости

Причем надо полагать, что не один лишь единственный аббат из Ламегу владел этим секретом. Однако история почему-то донесла до нас именно этот эпизод. Так что нам не остается ничего другого, как представить себе двух молодых джентльменов в ботфортах, расшитых камзолах с брыжами, которые в радостном возбуждении спускаются по бесконечным лестничным пролетам, разбитым на холме, где стоит монастырская обитель.
При всей своей красоте Ламегу — не самое характерное место для долины Дору, поскольку отстоит довольно далеко от реки. А между тем долина и река требуют отдельного описания. В начале своего пути, в Испании, эта река носит знаменитое имя Дуэро и протекает через три известнейших винодельческих региона — Рибера-дель-Дуэро, Руэда и Торо. В среднем течении, становясь португальской Дору, она обретает по-настоящему эпический размах и неторопливо катится между уютных зеленых склонов, в каменистой сланцевой породе которых разбиты виноградники.

В долине Дору культивируется несколько десятков сортов винограда, используемых в винтаже портвейнов

Рождение портвейна

Купцы, побывавшие в Ламегу (и в итоге отправившие оттуда на родину большую партию вина), вовсе не были первопроходцами на португальском винном рынке. Уже за полстолетия до того здешними винами вовсю торговал немецкий купец Копке, а в XIX веке в долине Дору обосновалась еще и английская фирма, получившая название «Уорр», которая и по сей день производит под этим именем свои портвейны (Warre’s). Однако в те времена речь о производстве портвейна еще, разумеется, не шла.
В долине Дору делали (и делают до сих пор) просто хорошее плотное красное вино из разновидностей сорта турига. Лишь постепенно, в начале XVIII века, увидев, что англичанам особенно по вкусу более крепкий вариант этих вин, здесь перешли на технологию, автором которой считается аббат из Ламегу.
Так называемый коньячный спирт, о котором упоминалось до этого, к коньяку никакого отношения не имеет — в действительности это чистая виноградная водка, агварденте (огненная вода), крепостью 77 градусов. Классическая пропорция, которую определили местные виноделы, сводится к следующему: 1 литр агварденте на 4 литра вина (агварденте добавляется в процессе брожения). Разумеется, каждый винодел может чуть-чуть варьировать эту пропорцию для получения разных результатов.

После сортировки гроздья пересыпают в прямоугольные контейнеры из сланца или гранита, где их давят без применения машин

Другое «золотое правило», сложившееся за несколько столетий истории портвейна: виноградный спирт надо добавлять в тот момент, когда израсходовалась (превратилась в алкоголь) половина имеющегося в виноградном соке сахара. Впрочем, и эту прописную истину каждый хороший винодел будет воплощать творчески, в зависимости от того, насколько насыщен сахаром бродящий сок.В среднем течении Дору, между городками Регуа и Сан-Жуан-да-Пешкейра, на родине портвейна, этот напиток делает лишь самые первые шаги в жизни. Когда же брожение заканчивается, портвейн отправляется в свое первое путешествие длиной 75 километров — к устью реки Дору, в город Порту, где созревает и взрослеет, готовясь к более дальним морским круизам.
В прежние времена вина сплавляли вниз по реке в похожих на гондолы плоскодонных одновесельных «баркуш рибелуш», которые в Порту можно увидеть и сегодня пришвартованными к обоим берегам реки.

Портвейн за пределами долины
Попытки сделать портвейн за пределами долины Дору, на другой почве, в других климатических условиях предпринимались многими виноделами. Ведь с прагматической точки зрения портвейн — это лишь определенная технология, и ее, как и в случае с шампанским, запросто можно применить где угодно.

Можно даже попытаться использовать те же сорта винограда, хотя для портвейна это значительно сложнее, чем для шампанского: скажем, турига насьональ, основной для портвейна сорт, географически распространен не так, как базовые сорта шампанского — шардоне и пино нуар. В Южной Африке делать вино в стиле португальского оригинала начали еще в XVIII веке— «Констанция» (Vin de Constance) из Капской провинции некоторое время даже составляла успешную конкуренцию портвейну на европейском рынке.

А в Крыму вино под названием «портвейн» как появилось в веке XIX, так до сих пор и изготовляется. Очень любил его Николай II: во время его правления производство этого напитка в Российской империи заметно возросло. Однако революция 1917 года внесла в процесс изготовления нашего портвейна заметные коррективы, в результате которых называться портвейном он в принципе уже не может. Дело в том, что для удешевления продукта в вино на стадии брожения стали добавлять не виноградный, а зерновой спирт.

Классифицируют портвейны в СНГ так же, как и все прочие вина, а именно: а) ординарный портвейн (без выдержки в бочках), б) марочный (с выдержкой до трех лет) и в) коллекционный (после выдержки в бочках следует еще и выдержка в бутылках сроком до пяти лет). Из ординарных портвейнов наиболее популярны в прошлые годы были «Агдам» и «777» — белые азербайджанские крепленые вина, которые в массовом объеме разливались (и распивались) и на территории РСФСР — от Дагестана до Питера.

Британская традиция, позаимствованная у португальцев

К середине XVIII века портвейн вошел в моду, и тон в его производстве задавали англичане. Можно даже сказать, что это южное по своему происхождению вино, как и его испанский собрат херес, стало британским национальным напитком. Во многих английских семьях до сих пор принято в день совершеннолетия юноши откупоривать его ровесницу — бутылку портвейна того же «года урожая». А согласно некоторым историческим легендам, этот напиток оказался и соучастником побед Британской империи: говорят, что накануне Трафальгарской битвы адмирал Нельсон рисовал на столе план предстоящего сражения с наполеоновской армадой пальцем, смоченным в портвейне. Думается, что «чернилами» тут послужил портвейн категории «Руби», но об этом чуть позже.
Для удобства хранения и дальнейшей транспортировки вина по океану англичанам понадобились настолько вместительные хранилища, что напротив Порту, на противоположном берегу реки, возник целый пригород — Вила-Нова-ди-Гая. До сих пор полтора десятка британских фирм имеют здесь собственные винные склады, так называемые лоджи. Вывески с их названиями, заманчиво светящиеся по вечерам, видны из центра Порту. Они придают этому красивому старинному городу некий гедонистический колорит. Во время познавательной и опьяняющей прогулки по Вила-Нова-ди-Гая (поскольку при многих лоджах есть и дегустационные залы) на складских стенах можно увидеть отметки уровня воды, сделанные в годы наводнений. Бывало, что бочки с портвейном при таких разливах иногда уплывали из лодж, и у рыбаков, промышляющих в устье Дору, появлялась возможность стать обладателями 550 литров бесплатного портвейна — именно столько вмещает здешняя традиционная винная тара.
Хотя самим процессом изготовления портвейна всегда занимались португальцы, торговлю вином поначалу полностью контролировали британские купцы. Однако в 1755 году маркиз Помбал, португальский премьер-министр, сосредоточивший в своих руках едва ли не единоличную власть и осуществивший множество полезных реформ, значительно ограничил британскую монополию. Он создал Торговую комиссию и основал фирму Royal Oporto — как бы сейчас сказали, государственное предприятие по торговле портвейном. А годом позже был принят закон, предопределивший и скитальческую судьбу, и солидную репутацию портвейна, — закон, по которому это вино должно было выдерживаться и разливаться по бутылкам только в Вила-Нова-ди-Гая.
Таким образом, двери на винный рынок закрывались для всех, кто не мог позволить себе иметь собственный склад в пригороде Порту: решение недемократичное, но мудрое, поскольку покупатель мог не бояться приобрести продукцию ненадежного и случайного производителя. Закон этот, надо сказать, продержался до недавнего времени и изменился лишь в 1986 году. Теперь на рынок портвейна могут выходить и совсем небольшие винодельческие поместья (здесь они называются quinta) из долины Дору. Среди винных экспертов образовалась целая «фракция», убежденная в том, что портвейн, как и любое другое великое вино, должен ассамблироваться и разливаться по бутылкам только в месте своего происхождения. Однако большинство новорожденных портвейнов по-прежнему следует на склады Вила-Нова-ди-Гая традиционным путем. И по-прежнему вся португальская винная общественность подвергает анафеме все то, что под именем портвейна производится за пределами региона Дору, будь это хоть Южная Африка, хоть Крым.

Дары Португалии
Португалию нередко называют «музеем вина», в частности, потому, что виноград здесь до сих пор выращивается и перерабатывается архаическими, «дедовскими», методами. В некоторых хозяйствах долины Дору даже можно увидеть лозы, обвивающиеся вокруг деревьев, как в античные времена. А емкости, в которых виноград давят ногами, так называемые lagars, здесь сохраняют не только как достопримечательность для показа туристам: вино для некоторых портвейнов и в самом деле до сих пор «рождается» в них.

До 80-х годов португальские вина редко выходили на мировой рынок. А между тем потенциал здешнего виноделия огромен, и с начала 90-х годов это стало очевидно всем специалистам. В первую очередь получили признание красные сухие вина из долины Дору, а также из районов Дао и Байрада к югу от нее. Причем, в то время как цены на вина Дору становятся все выше, байрадские остаются заметно дешевле, при этом подчас ничуть не уступая качеством.

Что же до белых вин, то среди них в первую очередь надо назвать Vinho Verde, то есть, как это ни парадоксально, «зеленые». Они и вправду «зелены», поскольку делаются из недозрелого винограда, что придает им легкую шипучесть и удивительную, яркую свежесть. Лучшие из таких вин делаются из винограда алваринью на самом севере Португалии. Кстати, Vinho Verde бывают и красными, темно-пурпурного цвета, но они столь же свежи ароматом и пьются, как и их белые собратья, сильно охлажденными. Эти вина не стоит долго хранить. Чтобы оценить их юную энергию, бутылку лучше откупорить в ближайшие месяцы после покупки.

Полученный сок винограда переливается в металлические цистерны. Сюда же добавляют и виноградную водку. Выдерживают смесь 6—7 месяцев, после чего перевозят в винные погреба

«Руби», «Тони» и «Винтидж»В самой Португалии, кстати, никому и в голову не придет делать портвейн за пределами зоны его производства. Тем более что за качеством вина каждого производителя следит специальная организация — Институт вина города Порту. Именно он определяет, в какие годы можно производить портвейны категории «Винтидж», а в какие виноделам остается сосредоточиться на «Руби» (Ruby) и «Тони» (Tawny).
«Руби» — темно-красный портвейн с ярким перечно-виноградным вкусом, который выдерживается в бочках менее года. Это наиболее дешевый, так сказать, базовый вариант, у которого есть, однако, и своя изысканно-усложненная версия — Fine old ruby, ассамбляж, то есть смесь «рубиновых» портвейнов разных лет урожая, выдержанная в дубовой бочке от двух до четырех лет.
«Тони» созревает в бочке значительно дольше — от 10 до 40 лет, сильно осветляясь и приобретая нежный ореховый привкус. Однако идеальный срок для его выдержки, по мнению специалистов, 20 лет. Дольше он будет становиться все больше похожим на ликер.

Определенные сорта портвейна должны вызревать только в бочках, сделанных из дуба. В стандартную бочку помещается ровно 550 литров вина

Что же касается «Винтиджа», то его производят путем смешивания портвейнов, полученных в разные, особенно благоприятные для виноделия годы. Чем-то это напоминает алхимические опыты. Так, портвейн, на этикетке которого значится «Винтидж двадцатилетней давности», разлитый в 2006 году, может вообще не содержать в себе вина урожая 1986 года, но по вкусовым качествам будет соответствовать портвейну двадцатилетней выдержки. Существенное различие в технологии производства «Тони» и «Винтиджа» состоит в том, что последний большую часть жизнь проводит не в бочке, а в бутылке. Как правило, в бутылку он отправляется не позднее, чем через два года выдержки в дубе. Поэтому своим общим вкусовым букетом даже весьма «престарелый» «Винтидж» будет больше похож на «Руби», чем на «Тони»: ведь при выдержке в «недышащем» стекле плодовый вкус вина теряется в гораздо меньшей степени, чем в «дышащей» бочке.
Есть две категории «Винтиджа», о которых стоит упомянуть особо. «Винтажный портвейн позднего разлива» («Late bottled vintage»), который, судя по своему названию, должен быть «лучшим из лучших», является на самом деле недорогим компромиссом между «Тони» и «Винтиджем». Делают его хоть и в те годы, которые благоприятны для винтажного портвейна, но из особо «прыткого», готового к раннему созреванию вина, которое затем на шесть лет запирают в бочке. Будучи после этого разлит по бутылкам, он уже фактически готов к употреблению, хотя подержаться в стекле еще пару-тройку лет ему не повредит.
А вот действительно лучшие — это винтажные портвейны одного-единственного года урожая, которые иногда бывают еще и сделаны из ягод с одного виноградника (он тоже, как и винодельческие хозяйства, называется quinta). Цена на старые винтажные портвейны бывает далеко не маленькой — ведь это предмет коллекционный, который может неограниченно долго храниться, а затем перепродаваться еще дороже. Скажем, 20-летний винтажный портвейн хорошего производства сейчас стоит от 40 до 100 евро, к которым можно отнестись и как к плате за красивую жизнь, и как к капиталовложению. Ведь лет через 30 стоимость этого вина взлетит в несколько раз! Ну а молодой, «простенький» «Руби» — напиток более чем демократичный, в Европе он может стоить и меньше 10 евро. У нас — 12—15.

Оптимальный объем бокала для портвейна — 160 мл. Округлая форма и чуть суженные края создают абсолютную гармонию вкуса и запаха

Чем «закусывать»?
Портвейн — вино десертное и, стало быть, как сопровождение к трапезе не годится. Оно — само по себе трапеза, причем наиболее приятная ее часть, и в этом смысле «правы» были многочисленные граждане Советского Союза, распивавшие его без всякой закуски. Возможен — да и то лишь с определенными сортами — только легкий «антураж». Красный портвейн, особенно «Руби», вполне совместим с десертами вроде пирожных. Более изысканные — желательно попивать без всякой еды, чтобы лучше ощутить вкус. (Различить все вкусовые тона — особая работа, при которой и одна рюмка — вполне достаточный материал.

Впрочем, слово «рюмка» здесь не совсем уместно. Для портвейна существует свой классический бокал, по форме очень похожий на бокалы для красного вина, только поменьше.) И все же одну, и довольно неожиданную, «закуску» под красный портвейн придумали англичане. Оказалось, что этот напиток превосходно сочетается с сырами с благородной плесенью. Британцы при этом используют свой, вполне определенный сорт сыра — стилтон. Однако его вполне могут заменить и рокфор, и горгонцола.

Белый же портвейн пьется сильно охлажденным в самом начале трапезы как аперитив.

Винная элита

Портвейн — это не только вкусно, но еще и красиво. В дегустационных залах винодельческих хозяйств (в одном из которых мне, будто британскому юноше, но в гораздо более зрелом возрасте, довелось испробовать винтаж своего года рождения) на белых мраморных плитах специально разливают всю цветовую палитру портвейнов. От бледно-соломенного (поскольку бывает еще и белый портвейн, его делают из белого винограда по той же технологии, что и «Руби») через золотисто-палевый и темно-рыжий цвета «Тони» до рубиново- и гранатово-красного.
В наши дни в производстве портвейна по-прежнему тон задают британские старинные фирмы, такие как Taylor’s, Graham’s, Dow’s, Cockburn's и уже упоминавшийся извечный Warre's (кстати, и фирма немецкого купца Копке тоже сохранилась до сих пор, хотя частично и утратила самостоятельность). Однако уже с середины XVIII века в элиту производителей портвейна стали вливаться португальские фирмы, такие как Ferreira, Fonseca, Calem. Специалисты склонны, кстати, делать различия между стилями британских и португальских производителей. Так, считается, что у британцев более насыщенными, темными и фруктовыми получаются «Руби» и «Винтидж», зато португальцы сильны в легких и нежных винах, и прежде всего умеют делать замечательные выдержанные «Тони». Однако подобные правила никогда не обходятся без исключений, и один из лучших «Винтиджей» сейчас, к примеру, делает фирма Champalimaud. Ее владелец Мигель Монтес Шампалимо происходит из семьи виноделов, известных в долине Дору еще с XIII века. Правда, за производство портвейна он взялся лишь 20 лет назад. Кстати, именно Мигель оказался пионером в новом веянии — его самый знаменитый портвейн Quinta do Cotto производится из ягод, собранных с одного виноградника, и разливается по бутылкам не в Вила-Нова-ди-Гая, а прямо в родном винодельческом хозяйстве.
Винодельческие хозяйства в долине Дору, пусть и не такие «звездные», в принципе может посетить каждый приезжий. Здесь сейчас многие дворянские усадьбы переоборудованы в гостиницы — так называемые pousadas. Старинная аристократическая обстановка, уютная красота пейзажа с зелеными склонами и петляющей между горами рекой, тишина, нарушаемая лишь стуком колес проходящей у самого берега электрички из Порту, — именно так выглядят родные места одного из самых сладких, симпатичных и душевных напитков в мире.

Источник

Компания "Арт Колор Групп" предлагает Вам услуги по прямой полноцветной печати на ПВХ с высоким разрешением, кроме того Вы сможете заказать у нас любой вид полиграфии, печать на коже, изготовление и размещение наружной рекламы, а так же демонтаж рекламных площадей любой сложности.  

Золотой телец

Если бы объединенной Европе понадобилось свое геральдическое животное, одним из главных претендентов на эту роль был бы зубр — самый крупный наземный зверь этой части света. Необычайно выразительные «портреты» зубров, украшающие стены знаменитой пещеры Альтамира, были сделаны первобытными художниками более 15 тысяч лет назад. На протяжении многих веков эти исключительно европейские жители обитали на обширной территории: от Болгарии до Норвегии и от Испании до Поволжья. Однако уже в XI веке «страна зубров» начала уменьшаться, а к концу Средних веков лесные быки стали редкими и диковинными зверями, у видеть их можно было разве что в королевских зверинцах, куда вместе с другими живыми подарками иноземных посольств попадали и «ауриноксы» (искусственное латино-германское словечко можно перевести примерно как «золотой бык»).

3убрята появляются на свет обычно в мае. Как и все детеныши копытных, они вскоре после рождения готовы следовать за матерью

Зубр способен жить в разных ландшафтах: он охотно пасется на лугах и в речных поймах, посещает боры и мелколесья, заходит даже на болота. Но истинный его дом — широколиственные леса. Только ветки и подрост лиственных деревьев позволяют лесному быку пережить зиму, ведь он не умеет глодать кору, жевать хвою или разгребать копытами снег, чтобы добраться до травы. Одному животному, а вес крупных быков доходит до тонны, нужно около 2 км² угодий, чтобы быть сытым и в то же время не наносить ущерба самому лесу. Живут они семьями по 10—20 голов: две-три взрослые коровы с телятами, один бык (впрочем, он иногда живет отдельно) и несколько подростков обоего пола — все непрерывно кочуют по округе радиусом несколько десятков километров. Устойчиво же существовать может только популяция, насчитывающая хотя бы несколько сот животных. Но для этого нужны огромные лесные массивы, а в Европе они год от года уменьшаются.Отступал зубр медленно, удерживаясь на тех землях, которые человеку было трудно осваивать: в горах Карпат и Кавказа, на болотистых лугах Восточной Пруссии, в белорусских и польских чащобах. Но к началу XX века ему удалось уцелеть только в двух безнадежно изолированных друг от друга очагах: в Беловежской пуще и на северо-западном Кавказе, по долинам левых притоков Кубани. Эти последние убежища принадлежали Российской империи и были местами царской охоты. До поры до времени двуглавый орел спасал ауриноксов от полного исчезновения. Но в Первую мировую войну Беловежская пуща стала полем сражений. Ни германская армия, ни русские окруженцы не питали ни малейшего уважения к исключительным правам дома Романовых. Да и после российской и германской революций бывший Западный край переживал чехарду оккупаций, сражений и непрерывной смены властей. В такой обстановке зубров истребляли уже все. И в 1919 году убили последнего.

По мере взросления веселые игры зубрят незаметно перерастают во вполне серьезную борьбу за место в иерархии

Участь кавказских зубров оказалась не лучше. Они тоже сильно пострадали от войн и безвластия, но все же дожили до окончания смуты. Более того, в 1924 году специально для их охраны на части земель бывшей великокняжеской охоты был создан Кавказский заповедник. Однако местные казаки, и без того не сочувствовавшие новой власти, сочли, что ради лесного зверя у них отбирают дедовские угодья. И рассудили так: не будет зубра — не будет и заповедника, можно будет снова пасти скот, рубить дрова и охотиться. И за три года операция по уничтожению парнокопытных «оккупантов» была завершена. Уже после их гибели выяснилось, что зубров этого подвида не осталось даже в неволе — последний его представитель, бык по кличке Кавказ, годом раньше умер в знаменитом гамбургском зоопарке Гагенбека.Величественные животные оказались на грани исчезновения. В дикой природе их не осталось, да и в неволе жили всего 48 чистокровных зубров. Прошедший в Париже Международный конгресс по охране природы разработал программу их разведения, но многие парки и зверинцы по разным причинам в ней не участвовали. Позже специальный анализ показал: все ныне живущие зубры — потомки всего лишь 12 животных-основателей.

3убры прекрасно переносят морозы, но зимой им нужен водопой — есть снег, как их родичи-бизоны, они не умеют

Полная утрата вида представлялась настолько реальной, что немецкие зоологи братья Хек на всякий случай начали воплощать аварийный план. Дело в том, что европейский зубр — очень близкий родственник американского бизона. В природе они, естественно, друг с другом не встречаются, но в неволе легко вступают в браки и производят на свет вполне жизнеспособных метисов. А поскольку к 20-м годам прошлого века на планете жили уже тысячи бизонов, Хеки придумали скрещивать быков-зубров с коровами-бизонками. Далее гибриды-зубробизоны снова скрещивались с чистокровными зубрами, их потомство — опять с чистокровными… Этот метод, известный как «поглотительное скрещивание», позволил получить стадо зверей, чрезвычайно близких к настоящему зубру, на тот случай, если сохранить его все-таки не удастся.
К счастью, изощренный план Хеков остался лишь альтернативным вариантом: мировое стадо настоящих зубров понемногу стало расти и накануне Второй мировой войны перевалило за сотню голов. В ходе боевых действий оно опять уменьшилось до 80 особей, но после ее окончания Польша и СССР сочли восстановление зубра делом государственной важности. В 1946 году начал работу зубровый питомник в белорусской части Беловежской пущи, в 1948-м — в Приокско-террасном заповеднике близ Серпухова, в 1958-м — в Окском заповеднике. Возвращенного из небытия зверя размножали в десятках стран. В 1978 году общее поголовье чистокровных зубров в мире перевалило за 2 тысячи, и их официально перевели из «видов, находящихся под угрозой истребления» в «восстановленные».

Большую часть дня зубры проводят в дремоте и только за 3—4 часа до захода солнца отправляются на пастьбу и водопой

Сегодня ясно, что это решение было преждевременным. Разводить зубра до бесконечности в зоопарках и питомниках означало постепенно превратить его в домашнюю скотину, неспособную к самостоятельному существованию. Маленькие изолированные стада обречены на скрещивание внутри себя с постепенным вырождением и к тому же слишком сильно зависят от случайных факторов. А территорий, на которых можно было бы поселить хотя бы 400—500 голов, было по-прежнему крайне мало. С 1952 года вольное стадо зубров начали создавать в Беловежской пуще. Однако его «вольность» оказалась весьма условной — фактически оно и поныне круглый год держится на небольшой территории вокруг мест прикорма.
Другая крупная популяция сложилась на Северном Кавказе. Правда, последний оплот вольных зубров — Кавказский заповедник — оказался занят хековскими зубробизонами, завезенными туда еще в 1940 году. Однако к 90-м годам в Цейском заказнике, Тебердинском и Северо-Осетинском заповедниках, Сунженском и Ассиновском охотхозяйствах жило почти 400 чистокровных зубров. Но с наступлением нового смутного времени трагедия кавказских зубров повторилась: только с 1992 по 1998 год их поголовье уменьшилось вчетверо. Сколько их там сейчас и есть ли они там вообще, сказать никто не берется: при упоминании о кавказском стаде специалисты-зубрятники мрачнеют и замолкают.
Тем понятнее энтузиазм, с которым была принята в середине 90-х инициатива Егора Строева, предложившего создать большое вольное стадо зубров в только что учрежденном на западе области национальном парке «Орловское Полесье». По примеру орловского губернатора его коллеги в Брянске и Калуге тоже создали на прилегающих землях новые охраняемые природные территории. Так, на юго-западе Центральной России возникла сеть резерватов, протянувшаяся на добрые три сотни километров — от окрестностей Калуги и чуть ли не до украинской границы. На таком полигоне можно было и в самом деле попытаться создать полноценную популяцию животных.
В этом году «орловскому проекту» исполняется десять лет. В его истории были и трагические сюжеты — когда сразу несколько предназначенных к выпуску зверей погибли в дороге от перегрева. И трогательные — когда к загону, где проходила акклиматизацию вновь привезенная группа животных, из лесу вышло стадо вольных зубров. Они простояли сутки возле загона, общаясь через изгородь с пленными сородичами. А затем разметали рогами толстые еловые жерди и увели новичков с собой...

Домашние быки и коровы формально принадлежат к тому же виду, что и их дикий предок тур, но не похожи на него ни внешне, ни поведением. То же может случиться с зубром при длительном разведении в неволе

Общий же результат таков: сегодня в «Орловском Полесье» живет более сотни вольных зубров, многие из которых родились уже здесь. В окультуренном и довольно многолюдном ландшафте лесные быки и коровы чувствуют себя настолько уверенно, что это порой причиняет немалые неудобства местным жителям. То, что с начала апреля и до созревания зерна зубры выходят пастись на поля — это еще полбеды. Автор этих строк был свидетелем того, как четыре молодые зубрицы устроили прогулку прямо по главной улице большого села, инспектируя по пути частные огороды. Самонадеянно взявшись повернуть их в нужную сторону, я вдруг обнаружил, что сделать это не так-то просто: дикие коровы совершенно не боялись ни людей, ни каких-либо орудий в их руках. И вдобавок явно умели действовать в команде.Правда, эти искательницы приключений выросли на голландской ферме, среди людей и домашнего скота. Но легендарный зубрятник Михаил Заблоцкий, возглавлявший в 40—60-е годы ХХ века работы по восстановлению зубра, рассказывал о жившем еще в XIX веке быке-разбойнике. Тот подкарауливал зимой на лесной дороге возы с сеном, и, если крестьянин не сбрасывал ему копну достаточных размеров, лесной рэкетир мог и воз перевернуть. Вообще все, кто имел дело с зубром, отмечают своенравность и бесстрашие этого зверя.
Так что жить на одной земле с Золотым тельцом будет не так-то просто. Но куда лучше, чем жить на этой Земле без него.

Источник

Компания "Арт Колор Групп" предлагает Вам услуги по прямой полноцветной печати на ПВХ с высоким разрешением, кроме того Вы сможете заказать у нас любой вид полиграфии, печать на коже, изготовление и размещение наружной рекламы, а так же демонтаж рекламных площадей любой сложности.  

Армянский дневник. Часть II

Ковры и ковроткачество — национальная гордость и существенная статья национального дохода. Выбор велик — от подлинных старинных изделий до современных — недорогих, но хорошего качества

День третий.
Любимые ковры Марко Поло. Строительный бум. Первопрестольный Эчмиадзин

За всю Армению не ручаюсь, но Ереван точно охватила строительная лихорадка. Неудивительно, что, по официальным данным, большинство армян сейчас заняты в строительстве, за счет чего сильно сократилась трудовая миграция из страны и есть даже небольшая нехватка рабочих рук. К счастью, облик того Еревана, который я знала и к которому привыкла, с его благородной классической архитектурой из цветного туфа, оживленной национальными элементами, — ничуть от этого не пострадал. Этот стиль задал Александр Таманян в генплане развития города, утвержденном в 1924 году. Все, что строится здесь сейчас, вписывается в уже сложившийся облик. Более того, недавно решено было провести в жизнь одну из нереализованных доныне идей Таманяна: к пяти существующим проспектам города, которые сходятся к площади Республики, вскоре присоединится еще один — Северный, начинающийся от площади Свободы. На территории в 50 тысяч м2, очищенной от старой застройки, растут огромные билдинги. Ереванцы относятся к этому строительству неоднозначно: в городе много панельных многоэтажек, когда теперь дойдет очередь до их перестройки — неизвестно.

Возвращаемся в центр. Саша хочет снять знаменитые армянские ковры, которыми восхищался еще Марко Поло, назвав их в своей книге «красивейшими в мире». Отправляемся на бывшую фабрику «Хайгорг», основанную в 1920-х годах. В свое время ее продукция ценилась повсюду, собрав массу международных наград. После распада СССР «Хайгорг» пережил тяжелые времена: прекратился экспорт, рабочие не получали зарплату. В общем, типичная для постсоветской экономики история. Четыре года назад то, что осталось от комплекса — пришедшее в негодность здание с пережившим свой век оборудованием, — приобрели нью-йоркские предприниматели Мегерян. Уже три поколения этой семьи занимаются производством и продажей ковров ручной работы по всему миру. Megerian Rugs-Armen Carpet — так сейчас называется «Хайгорг». Здание отремонтировали, открыли филиалы по всей Армении, наладили вывоз: в Россию и Европу. Все остальное — по старинке. Мойка, окраска шерсти (натуральными красителями), процесс ткачества, обработка уже готовых ковров — происходит только вручную. Ничего не поделаешь, именно такие ковры сейчас ценятся на мировом рынке. Модернизация труда этому древнему ремеслу противопоказана, и за каждым из удивительных хитросплетений орнамента — кропотливая работа. Вот только кондиционеры все же не помешали бы: уж очень душно работать с овечьей шерстью, да еще на жаре.

Все, перемен и преобразований на сегодня достаточно. Едем в древний Эчмиадзин — цитадель Армянской Апостольской церкви — уж там-то точно все, как и много веков назад. Но тут же перед входом во двор монастырского комплекса видим новый памятник, похожий на большую распахнутую книгу: открытый алтарь появился здесь в 2001 году, когда праздновали 1700-летие принятия христианства. Тогда на нем отслужили совместную экуменическую службу Католикос всех армян Гарегин II и Папа Римский Иоанн Павел II.

Главный армянский храм, заложенный в IV веке, строился не одно столетие. Внутренняя отделка, завершенная в XVIII веке, впечатляет византийской роскошью, несвойственной армянским церквям: местные храмы и часовни в большинстве своем встречают вас суровой оголенностью своей древней каменной кладки, скупо украшенной рельефами.

Церковь Святой Гаянэ в Эчмиадзине — прекрасный образец средневековой армянской архитектуры (это ранняя крестово-купольная базилика). Возведена в 630 году на месте часовни IV века

С Католикосом всех армян Гарегином II, увы, встретиться не удалось — Святейший уехал в Стамбул к Вселенскому православному патриарху Варфоломею I... Пришлось довольствоваться экскурсией по его резиденции и музею-сокровищнице, экспонаты которой только что вернулись с выставки в петербургском Эрмитаже в рамках года Армении в России. Здесь же, на территории монастыря, — Духовная семинария. Слушателей — всего 50 человек, и стать одним из них очень непросто: даже в советские годы желающих поучиться здесь было много. Армения так часто лишалась государственности, что авторитет церкви как символа духовного и культурного единения народа оставался высоким при любой власти (портреты Католикоса и в советское время висели на видном месте практически во всех армянских домах).

Но самое интересное, по-моему, находится за территорией комплекса. Церкви Св. Рипсимэ и Св. Гаянэ VII века — шедевры раннехристианского зодчества, вошедшие во все учебники мировой архитектуры. Скромны и девственны, как и сами христианские мученицы, в честь которых воздвигнуты. Совершенство лаконичных форм, сдержанный декор — ничего лишнего. Не было ни разу, чтобы я приехала в Эчмиадзин и забыла посетить эти места. Здесь всегда царила какая-то особенная атмосфера — покоя и умиротворенности. И сейчас я ощутила ее почти физически, как тогда, в юные годы, когда приезжала со школьными подружками будним днем, чтобы просто помечтать под сенью древних стен о чем-то своем, о девичьем…

День четвертый.
Без туристов. Гарни-Гегард

Сегодня у нас — исключительно культурная программа. Едем в Гарни-Гегард, чтобы посмотреть единственный сохранившийся в Армении языческий храм и уникальный пещерный монастырь. Это один из самых коротких и в то же время красивых маршрутов по стране. Дорога вьется по мягким склонам Гегамского хребта, покрытого степной растительностью и фруктовыми садами. То тут, то там эту гладь прорывает вулканическая порода с естественными и искусственными пещерами. Но вот, наконец, где-то внизу слышится шум быстрой реки Азат, мелькают утопающие в садах дома поселка Гарни — и, как всегда неожиданно, на скалистом мысе в окружении гор вырастает стройная колоннада античного храма. Построенный в I веке Трдатом I и посвященный богу Солнца, спустя век он стал летней резиденцией армянских царей («домом прохлады» называют его летописцы). Природная неприступность была усилена 25-метровой стеной из огромных базальтовых глыб. Двухэтажный дворец и античные бани с мозаиками сегодня можно увидеть лишь в виде развалин, а вот разрушенный землетрясением храм в 1960—1970 годы восстановили. Обычно туристы ограничиваются созерцанием его изящных портиков и ионических колонн, однако Саше приходит мысль снять храм из ущелья внизу как часть самого пейзажа. Спускаемся туда на машине. Слава богу, что у нашего водителя Гагика джип — дороги практически нет. И там нас ждет настоящее чудо (спасибо Саше!), ущелье из мощных базальтовых сталактитов, стремительно уходящих под небеса, смотрится гигантским органом.

Но пора ехать дальше — Гегард. Дорога проходит по живописному ущелью реки Азат, на одной из отвесных скал которого и расположен знаменитый монастырь. Как пишут древние авторы, Айриванк («пещерная обитель») появился уже в IV веке, позже он был назван «Сурб Гегардом», что означает «святое копье» (здесь хранилось копье, которым распятого Христа пронзил римский стражник, ныне эта реликвия — достояние Эчмиадзина). Следов древнейших сооружений не осталось, до нас дошли лишь постройки XIII века. Заходим в притвор главной церкви: в стенах видны два небольших дверных проема, ведущих в глубь горы. Именно здесь нас ждет самое интересное — интерьеры, целиком высеченные в скальной породе. Первая дверь открывается в небольшое пространство с устремленными ввысь стрельчатыми арками и декором, мастерски имитирующим сталактиты. Вторая ведет в усыпальницу рода Прошьянов с горным источником, бьющим прямо из-под земли, и в церковь Богородицы.

Снаружи замечаем рядом небольшую пасеку. Выясняется, что она принадлежит армянину из Америки, приехавшему сюда жить несколько лет назад, и будто бы мед столь хорош, что его даже поставляют к столу Его Святейшества. Стабильность в стране делает свое дело. Возвращаются те, кто в годы разрухи вынужден был уехать в Россию на заработки, а еще стали приезжать армяне, никогда раньше на исторической родине не бывавшие, — осматриваются и тоже приобретают здесь участки, строят дома, открывают свое дело. Кто теперь скажет, что армяне — вечные скитальцы, ищущие лучшую долю везде, кроме дома?

Внизу, у подножия монастыря, крестьяне из близлежащих деревень, как и в моем детстве, предлагают наперебой приезжающим местные сладости. Покупаем традиционную, пресноватую армянскую слойку — гату (как и настоящий армянский лаваш, она отличается тем, что практически не черствеет). Собственно говоря, кроме нас, предлагать все это продавцам особенно некому. Не вижу привычного с детства скопища легковушек и автобусов. Может, потому, что сегодня будний день?.. А в мое время Гегард как место паломничества по популярности соперничал с Эчмиадзином. Сюда приезжали крестить детей, на церковные праздники, причем паломники не забывали прихватить с собой барана или птицу — обычай жертвоприношений в Армении дожил до наших дней. Теперь здесь только школьные группы и редкие туристы, да и то, как правило, западные. Вот уж, кстати, если что надо развивать в Армении, так это туризм! Такого количества памятников на квадратный километр, да еще в окружении живописнейшей природы, нет нигде. От Еревана все близко, ну разве что на юг, что на границе с Ираном, надо ехать с ночевкой… Что же касается гаты, то она оказалась такой же вкусной, как и в детстве.

День пятый.
Горы и пляжи: Цахкадзор и Севан

Горнолыжный курорт Цахкадзор когда-то славился на весь Союз прекрасными трассами, хорошим климатом, густыми лесами и лечебными источниками. Затем, в «переходный период», он, как и все подобные предприятия, прозябал, и только в 1998-м государство выделило средства на восстановление комплекса. Отремонтировали старые, стали возводить новые гостиницы и пансионаты. В прошлом году правительство утвердило программу развития Цахкадзора стоимостью 1,747 миллиарда драмов (около 4 миллионов долларов), остальное добавят частные лица и организации. Уже подписан договор со Швейцарией. Зачем швейцарцам курорт в далекой Армении? На этот вопрос отвечает заместитель мэра Ованес Мкртчян: «Во-первых, у нас не бывает лавин, во-вторых, вокруг древние памятники, которых у них нет. Хотите — совершенствуйте тело, хотите — дух». За культурой и в самом деле далеко ходить не надо — прямо на северо-западной окраине Цахкадзора находится монастырский комплекс «Кечарис», основанный в XI веке. Г-н Мкртчян показывает свое большое хозяйство — четыре отлично оборудованных спортивных зала, три суперсовременных бассейна, новые лыжные трассы (в прошлом году на местной базе тренировались российские лыжники-олимпийцы). Бешеными темпами строятся 11 новых отелей…

Вот только где же туристы? «Во-первых, пока не сезон. Во-вторых, приезжайте в выходные — здесь шагу негде ступить, — бодро рапортует г-н Мкртчян (традиционно Цахкадзор — любимое место отдыха ереванцев, спасающихся здесь от летнего зноя). — В 2003 году из России приехали 150, в этом — уже 600 туристов!» В процентном соотношении рост налицо, а вот в количественном пока оставляет желать лучшего... Правда, для привлечения иностранных туристов уже созданы рекламные ролики, которые в скором времени будут крутить по CNN, BBC и Euronews. Напоследок нам предлагают испробовать новую канатную дорогу. Высота 3 000 метров, вокруг парят орлы, потрясающая панорама гор, внизу — огромные маки. Таких я не встречала больше нигде. Так что спешите в Цахкадзор, пока его не заполнили толпы разноязычных туристов-лыжников и пока цены позволяют.

Монастырская жизнь протекает на берегах озера Севан чуть ли не с первых веков христианства, а первые материальные ее памятники появились в веке IX

Впереди Севан, всегда остававшийся для меня созвучным «синеве». Говорят, что некогда берега озера были покрыты густыми лесами, и сейчас вокруг озера вновь насаждают зеленые массивы. Выскажу крамольную мысль: оголенность ландшафта Севану только к лицу. Она позволяет объять взглядом всю синеву и безбрежность удивительного реликтового моря, образовавшегося 250 тысяч лет назад на месте потухшего вулкана. В 1930-е годы, когда воды озера стали выкачивать для гидроэлектростанций и орошения близлежащих земель, Севан начал постепенно высыхать. Позже решили через тоннель подвести с юга воды реки Арпа. Уровень воды перестал опускаться, но образовавшийся из острова полуостров на северо-западе озера так им и остался. И мы спешим на него подняться, чтобы полюбоваться вблизи двумя храмами из черного туфа. Они — IX века, но кажется, что стояли здесь вечно, как два стража озера.

В советское время вокруг Севана на скорую руку понастроили невзрачные пансионаты, появились дикие пляжи. Те самые пансионаты все еще омрачают пейзаж, но теперь к ним добавились атрибуты цивилизованного отдыха с зонтами, шезлонгами, барами и ресторанами, где кормят свежей озерной рыбой — сигом и раками. А вот знаменитую севанскую форель теперь можно найти только в Красной книге. И еще одна, мало радующая примета нового времени: сплошь и рядом предлагают сувениры, причем с навязчивостью, заставляющей вспомнить страну пирамид и верблюдов.

Светит солнце, погода вполне купальная, и мои спутники не преминули погрузиться в прохладные воды озера. Правда, ненадолго. Севан есть Севан — все-таки на высоте почти 2 000 метров над уровнем моря — в одну секунду небо затянулось тучами, подул шквальный ветер, стало очень холодно. Не верится, что мы находимся буквально в 30 минутах езды от Еревана, где 30-градусная жара.

День шестой и последний.
Библейская гора, Григорий Просветитель и абрикосы

Библейская гора сопровождала нас на протяжении путешествия: в Ереване и окрестностях Арарат виден практически отовсюду. Правда, в жаркую погоду гора растворяется во мгле городского смога, но стоит чуть-чуть подуть ветерку — и вот она вновь во всей своей красе. Мы любовались ею с разных точек города, расстраивались, когда она пропадала, спохватывались, что не вспоминали о ней вот уже несколько часов. Саша готов был снимать вершину бесконечно — вот «она опять ушла, жалко», а отсюда «ракурс не тот», а вот сейчас — «именно оно». Но самый потрясающий вид на гору открывается из окон моего родительского дома…

Сегодня мы едем к Арарату в гости: монастырь Хор-Вирап, куда лежит наш путь, стоит у подножия горы, и здесь ее можно «потрогать руками». А находится он, как и сам Ереван, в сердце Араратской долины, чьи плодороднейшие земли, несмотря на жаркое, сухое лето и суровые зимы, дают удивительно сладкий виноград и вкуснейшие абрикосы (о том, что значат здесь эти плоды, говорит то, что именно «золотой абрикос» избран символом международного кинофестиваля, уже третий год проходящего в армянской столице).

Сбор абрикосов — «главного» армянского фрукта — в Араратской долине

В абрикосовых садах повсюду идет сбор урожая. Подходим к одной компании сборщиков, — оказалось, это семья, которой принадлежит сад. В Армении приватизировано все, за исключением разве что атомной электростанции,— от заводов и ГЭС до таких вот фруктовых плантаций. Результат не заставил себя долго ждать — страна, в которой не было света и тепла, теперь уже продает излишки электроэнергии соседям, и не только обеспечивает себя сельхозпродуктами, но и экспортирует их.

Но вот и сам Хор-Вирап. После Св. Эчмиадзина и Гегарда — это, наверное, самое почитаемое место в Армении. «Хор вирап» в переводе означает «глубокая темница». Монастырь построен над подземельем, где, по преданию, был заточен и обречен на голодную смерть Трдатом III за проповедь христианства Григорий Просветитель. Но Григорий не умер от голода — каждый день неизвестная женщина спускала ему воду и еду. А потом царь тяжело заболел, и ему приснился сон, что только Григорий может излечить его. Он был удивлен, узнав, что пленник еще жив. А тот будто бы сумел своими молитвами вылечить монарха. В 301 году царь Трдат III провозгласил христианство государственной религией Армении, а Григорий Просветитель стал первым армянским Католикосом. Темница сохранилась до наших дней — над ней стоит часовня Св. Григория, построенная, как и весь монастырский комплекс, в XVII веке.

У этих начал армянской культуры, у духовных основ народной жизни мы Армению и оставим — в Араратской долине, любуясь вершиной библейской горы, рядом с местом, где томился в заточении один из первых поборников христианства.

…Вечером простимся и с Ереваном. Неделя прошла как один день, все промелькнуло как во сне. Я как будто побывала в новой, доселе неизвестной мне стране, где время от времени что-то соотносилось со страной моего детства.

Монастырь Хор-Вирап у подножия Арарата — одна из святынь Армянской Апостольской церкви, популярное место паломничества. По преданию, здесь находилась темница, где томился Григорий Просветитель — за проповедь христианства. В 642 году на месте этой темницы воздвигли первую часовню. Церковь Богородицы и весь нынешний комплекс — XVII века

День седьмой (эпилог)

На пути в Звартноц на территории аэропорта вижу строящееся суперсовременное здание. «Это новый пассажирский терминал, в сентябре будет готов зал прибытия, а в следующем году — зал вылета пассажиров», — объясняет провожающий нас Ара. Аэропорт на 30 лет передан в концессию американской холдинговой компании, принадлежащей аргентинцу армянского происхождения Эдуардо Эрнeкяну. Общая стоимость проекта — 253 миллиона долларов США — сумма немалая. Но и аэропорт обещает быть самым крупным в регионе. Так что в следующий раз Ереван встретит нас не только древним Араратом, но и суперсовременным аэропортом — еще одним символом новой Армении.

Источник

Компания "Арт Колор Групп" предлагает Вам услуги по прямой полноцветной печати на ПВХ с высоким разрешением, кроме того Вы сможете заказать у нас любой вид полиграфии, печать на коже, изготовление и размещение наружной рекламы, а так же демонтаж рекламных площадей любой сложности.